Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Она нахмурилась и отступила назад. Беспокойная, словно внезапно вспомнила, что не должна была со мной разговаривать. Волосы качнулись перед лицом, когда она указала на кувшин. «Не бери больше, чем тебе нужно».

Она повернулась и торопливо поднялась наверх — её походка тревожно скованна.

Я смотрел ей вслед с недоумением. Не зная, что и думать обо всём только что произошедшем — можно ли это вообще было назвать разговором. У неё не было той незатронутой личности, как у Ахмосе, но и бессмыслия Жнеца или Надзирателя — тоже.

Не прошло и минуты, как на лестнице снова послышалось движение: Нетикрет спускалась вниз, Кия следовала за ней. Взгляд пожилой женщины был острым и суровым, когда она смотрела на меня. «Что ты ей сказал?»

«Ничего!» Я поднял руки. «Она сама заговорила со мной. Без всякого повода с моей стороны».

«Что она сказала?»

«Что я солгал тебе насчёт того, что пришел снаружи. Чего я не делал», — добавил я твёрдо. «Кто она такая, Нетикрет? Она, кажется, знает очень многое».

«Она юнктий». Произнесено холодно, и хотя это был явно намеренный уход от реальных вопросов, Нетикрет, судя по всему, не считала нужным это скрывать. «Больше не разговаривай с ней. Даже если она сама начнёт».

«Почему?»

«Потому что таково наше соглашение». Пожилая женщина направила Кию к двери. «Я уйду примерно на час. Продолжай работать с Ахмосе. Слушай его». Она двинулась к выходу.

«Нетикрет?»

Она остановилась. Обернулась.

«Ты кое-что сказала, когда мы впервые встретились в тоннелях. Что они такие низкие и узкие, потому что сделаны не для нашего брата». Это давно засело в моей голове. Но после разговора с Кией…

«Дети». Она подтвердила это с мрачной, нетерпеливой уверенностью. «Они были сделаны для детей».

«Откуда ты знаешь?»

Она взглянула на Кию. «Некоторые иунктии помнят». Ещё жёстче. Ещё холоднее.

Они исчезли за дверью.

Я нашел Ахмосе наверху; едва я появился, он бросил мне одежду. Я нахмурился, развернув её, чтобы рассмотреть. Узкая полоска белой ткани и льняной халат — такой прозрачный и лёгкий, что почти незаметный. «Что это?»

«То, что носят танцовщицы. Нетикрет принесла. Лучше привыкнуть к этому сейчас, чем потом».

Я молча рассматривал наряд. Поднял белую полоску. «А это для чего?»

«На бёдра».

Я подержал её перед собой, намекая на длину.

«Это не должно быть скромным».

Я вздохнул и кивнул с тяжёлым смирением. Разделся, закрепиа неудобно короткий пояс вокруг тела, затем накинул прозрачный халат.

«Ну?» — спросил я, раскинув руки и повернувшись вокруг.

Он пожал плечами. «Танцы это не скроет».

Я издал смешок, полный самоиронии. «Тогда лучше приступим».

И мы начали снова.

«ПЛЫВИ». АХМОСЕ ОСТАНАВЛИВАЕТ МЕНЯ. ЗА ПОСЛЕДНИЕ ДВА ЧАСА ОН ПРОИЗНЁС ЭТО СЛОВО СТОЛЬКО РАЗ, что в нём уже не слышится ничего, кроме раздражения. «Танец — это открытость перед зрителем. Объятие. Доверие. Не должно быть ни малейшей скованности, и потому ты должна плыть. Как вода. Ты знаешь это слово?»

«Я, чёрт возьми, знаю это дурацкое слово». Я снова спотыкаюсь и останавливаюсь, стряхивая капли пота с тела. Я делал всё возможное, чтобы двигаться плавно и гибко, прислушивался во время пауз, старался воплощать его советы на практике, скрывая нарастающую досаду. Это не должно быть трудным. Логически рассуждая, я физически одарен. Хорошо подготовлен. Атлетичен.

— Тогда покажи мне. Потому что до сих пор ты этого не делал.

Я качаю головой. Опускаюсь на стул. — У нас есть время, Ахмосе. Всё будет хорошо.

— Должно быть лучше, чем просто хорошо. — Привычная тревога Ахмосе плохо скрыта. — Не относись к этому легкомысленно, Сиамун. Не зря мы отказались от лиры. Если они почувствуют, что что-то не так…

— То они отдадут меня Ка. Убьют. — В этот момент это звучит лучше, чем снова делать этот проклятый пируэт.

— Что убьёт меня. — Он слабо улыбается. — Ну. Ты понимаешь, что я имею в виду. Но ты видишь, почему я беспокоюсь.

Я делаю пренебрежительный жест. — Ты всегда беспокоишься, Ахмосе.

— Из-за тебя.

Я моргаю. В этом ответе слышится настоящая злость — что-то большее, чем усталость, а Ахмосе обычно само воплощение учтивости. — Чем же это моя вина?

Ахмосе замолкает, словно застигнутый врасплох собственным гневом. Опускает взгляд в пол, подбирая слова.

— Я говорил тебе некоторое время назад о работе после смерти. О том, что это было тяжело. Скучно. Одиноко. — Он оседает на сиденье. Не смотрит на меня. — Но я знал, что когда закончу, то уйду на бесконечные поля и буду со своими близкими. Ты понимаешь, какое утешение это даёт? Нет, — говорит он, отвечая на собственный вопрос прежде, чем я успеваю что-то сказать. — Не могу представить, что понимаешь.

Он поднимает взгляд. — Ты спас меня, Сиамун. Спас от кошмара, и я никогда не смогу отплатить этот долг. Но ты также отнял у меня кое-что. — Он выдыхает. — Ты отнял у меня веру. Ты отнял у меня утешение. И теперь вместо того, чтобы радоваться жизни, я боюсь смерти.

Тишина. Я смотрю на него. Слова не идут. Я рассказал ему правду о Ка. О Собирателях, и о лжи, которую используют, чтобы держать его народ в узде. Должен ли я был? Наверное, нет. Но в тот момент это казалось единственно верным. — Мне жаль.

— Не надо сожалеть. Ты не отнял их со злым умыслом и не по небрежности. Я не могу сказать, было бы оставить меня в моих заблуждениях актом любви или насилия. И не могу сказать, вернулся ли бы я назад, если бы мне дали такую возможность. — Он качает головой. Встречается со мной взглядом — что почти никогда не делает. — Но именно поэтому я всегда нервничаю, Сиамун. Потому что теперь я знаю, как много мне есть чего бояться.

— Даю тебе слово, Ахмосе. Клятву. Я защищу тебя.

— Знаю. — Натянутая улыбка. Мы оба знаем, что я мог бы в одно мгновение избавить его от тревог. И мы оба знаем, что этого он не хочет — не по-настоящему, — и что я оскорбил бы его, предложив это.

— Ты не обязан этого делать, знаешь ли. Что бы ты ни задумал сделать в храме. Не потому