Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

вышел, подошёл к столу. Рядом с моей зачитанной до дыр «Теорией магических рун» стоял маленький стеклянный пузырёк с бирюзовой, слегка мерцающей жидкостью. Под ним лежал идеально ровно отрезанный квадратик пергамента с аккуратным, знакомым почерком: «Принимать по одной капле на стакан воды. Утром. Не взбалтывать.»

Я взял пузырёк в руки. Он был тёплым, будто его только что держали в ладонях.

Тишину нарушил только храп.

Я медленно опустился на свой стул, потирая виски.

— Сука, — тихо прошептал я в темноту. — Видимо, у меня уже начинается белочка. Сквиртоник, или как там это у них называется. Надо меньше бухать. Или… — Я взглянул на пузырёк, в котором переливалась странная жидкость. — Или Волкова только что была тут? Нее. Бред же.

Я поставил пузырёк обратно, лёг на койку и уставился в потолок, слушая дуэт храпящих друзей. А в голове крутилась одна мысль: даже в самом жестоком похмелье этот мир умудрялся подкидывать загадки.

2 декабря. 07:00–09:00

Проснулся я от того, что череп, казалось, вот-вот расколется по швам. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, болезненным гулом. Я лежал, уставившись в потолок, и медленно собирал в кучку обрывки памяти: бар, драка, пощёчина, хохот в карете… И призрак в белом у нашего стола. Бред. Должен быть бред.

С трудом оторвав голову от подушки, я увидел, что Громир и Зигги уже поднялись и тихо, сочувственно копошатся около шкафа. Солнечный свет резал глаза.

— Жив? — пробурчал Громир, видя мои мучения. — Я тебе воды принёс.

Я лишь хрипло застонал в ответ и, как древний старец, поднялся с койки. Ноги повели меня к общему столу. И там я его снова увидел. Не призрак. Вполне материальный пузырёк с бирюзовой жидкостью и аккуратная записка.

Мысль «это всё же не галлюцинация» пронзила головную боль острой иглой. Я взял пузырёк, налил в свою кружку воды из кувшина и, строго следуя инструкции, капнул одну каплю. Жидкость, попав в воду, растворилась с мягким серебристым всполохом.

Выпил залпом.

Эффект был не мгновенным, но ошеломляющим. Сначала по телу разлилось приятное тепло, будто выпил глоток хорошего коньяка, но без опьянения. Затем тупая боль в висках начала не утихать, а… рассасываться. Через минуту я мог думать, не морщась. Через две — голова была ясной, а лёгкая слабость в теле напоминала скорее о хорошей тренировке, чем о смертельном похмелье.

«Чёрт возьми, это работает».

Я поставил кружку и уставился на пузырёк. Значит, не показалось. Кто-то действительно пришёл. И этот кто-то — Катя Волкова, которая вломилась бы с утра с разборками, а не тихонько подбросила бы целебное зелье. Нет, бред. Это какой-то другой уровень бреда.

Два часа спустя я сидел в аудитории «Основ магической теории», и в голове стучала лишь одна мысль, заменившая похмелье: «Не-е-е-ет. Бре-е-ед».

Потому что это было невозможно.

До начала пары оставалась минута, может, меньше. Аудитория была набита битком, стояла та напряжённая, приглушённая тишина перед приходом преподавателя. И в этот момент дверь открылась.

Вошла она.

Катя Волкова. Но не та Катя, которую знали все. Не ледяная, безупречная староста в строгой, идеально отглаженной форме.

На ней была короткая чёрная юбка, обтягивающая бёдра так, что у половины мужской части курса перехватило дыхание. Сексуальные чёрные колготки с едва заметным узором. Белая рубашка… Боги, эта рубашка. Две верхних пуговицы были расстёгнуты, образуя глубокий-глубокий вырез, из которого откровенно виднелся синий кружевной лифчик. Волосы, всегда собранные в тугой пучок, были распущены золотистым водопадом по плечам.

Она прошла по проходу, словно не замечая шока, волной расходящегося от неё. Её каблучки отчётливо цокали по каменному полу. И она направилась прямиком ко мне.

Села на свободное место рядом. Аудитория затаила дыхание. Я почувствовал, как застываю, превращаясь в соляной столб.

Потом она наклонилась ко мне. От неё пахло не воском и озоном, а чем-то цветочным, пьянящим. Её губы, накрашенные бледно-розовой помадой, прикоснулись к моему лбу в нежном, заботливом поцелуе.

— С тобой всё хорошо? — спросила она тихим, мягким, невероятно тёплым голосом.

Мой мозг пытался обработать данные: Нежный голос. Одета… вульгарно даже для Вики. Это Катя. Катя Волкова. Целует в лоб. На людях. Что происходит⁈

— Температуры вроде нет, — продолжала она, положив прохладную ладонь мне на лоб, будто проверяя. Её пальцы задержались на секунду дольше необходимого. — Я приходила к тебе ночью. Беспокоилась. Не стала будить.

Тут прозвучал звук. Негромкий, но отчётливый в гробовой тишине.

«Твуа-а-аах».

Это был звук падающего тела, смешанный с хриплым выдохом. С третьего ряда, прямо посередине аудитории, студент по имени Эдвин, известный своей впечатлительностью, медленно и театрально сполз со стула на пол, потеряв сознание от фразы «приходила ночью», произнесённой Катей Волковой.

Наступила полная, абсолютная тишина. Прервал её только скрип двери — на пороге появился профессор Торрен, поднял бровь, окинул взглядом обалдевшую аудиторию, лежащего студента и нас с Катей, которая теперь нежно поправляла мне воротник рубашки.

— Начинаем, — сухо произнёс профессор, как будто в его аудитории каждый день происходят подобные апокалипсисы. — Кто-нибудь, приведите в чувство упавшего. Фон Арканакс, я рад, что вы живы и… пользуетесь вниманием. Открываем учебники на странице двести сороковой.

А Катя тем временем положила перед собой идеально чистый конспект, вынула перо с перламутровым наконечником и посмотрела на меня так, будто мы были единственными двумя людьми во вселенной. И в её ледяных голубых глазах читалось что-то новое, смущающее и совершенно безумное.

Я медленно, очень медленно опустил голову на учебник. Просто конец. Официально. Конец света.

Моё движение было медленным, как у человека в гипнозе. Оторвав лицо от учебника, я перевёл взгляд в сторону друзей, сидевших через ряд. Мне отчаянно нужна была хоть капля адекватности в этом сошедшем с ума мире.

Картина была следующей:

Зигги сидел, застыв, с округлившимися за стёклами очков глазами. Он механически, с тихим шуршанием ткани, протирал линзы краем мантии, явно пытаясь стереть не только пыль, но и само это невозможное зрелище. Его мозг, судя по всему, дал сбой и перезагружался.

Громир же представлял собой полную противоположность. Его рыжая физиономия светилась восторгом, граничащим с экстазом. Увидев мой взгляд, он широко ухмыльнулся, показал две огромные, торжествующие лапы с поднятыми вверх большими пальцами и, не в силах сдержаться, чуть громче, чем допустимо в мёртвой тишине аудитории, выдохнул своё коронное:

— Хы-ха-а!

В этом возгласе было всё: «Ну ты жжешь, братан!», «Видал, какой у нас