Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

— Что? — я оторопело моргнул, не уверенный, что расслышал правильно.

— Не хочешь меня поцеловать? — она нахмурилась, и её брови сошлись в строгую линию. В её тоне была не просьба, а требование. Проверка.

— Маш, что ты в самом деле? — я вздохнул, чувствуя, как ситуация катится в какую-то абсурдную бытовую мелодраму. — Я принял свою роль. Будущий муж, фамильные драмы, светские обязательства. Довольна?

Она шагнула ближе, так близко, что я почувствовал тепло её дыхания. Она прошипела, почти беззвучно, но каждое слово было отточенным лезвием:

— Мы уже были вместе. Тебе голову отсекут, если не женишься на мне. Или ты думаешь, мой отец шутит?

— Я знаю, — ответил я тише, пытаясь быть спокойным. — Так что успокойся. Всё будет.

— Не успокоюсь я, — её голос дрогнул, выдавая уязвимость под маской гнева. — Я хочу внимания. А его получает какая-то… Волкова. Которая вчера ещё смотрела на всех свысока, а сегодня разделась, как последняя…

— Ты ревнуешь? — не удержался я, и в моём голосе прозвучало неподдельное удивление.

Она фыркнула, но щёки её залил яркий румянец.

— Нет, блин. В ладошки от радости хлопаю, когда вижу, как ты на её грудь смотришь, — её сарказм был едким, как уксус. — У тебя две жены, Роберт! Две! По закону и по факту! Хочешь себе фаворитку? Так разрешение сначала спроси!

— Чего ты так взъелась? — я поднял руки в умиротворяющем жесте, чувствуя, как сам начинаю заводиться. — У меня после нашего… того самого… никого не было. Даже ладошки, блин, без волос, если уж на то пошло!

Мария сузила глаза до щёлочек. В её взгляде промелькнуло что-то хищное, изучающее.

— Я проверю, — сказала она тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что у меня по спине пробежали мурашки.

— Опять ты себя так ведёшь, — вздохнул я, устало потирая переносицу. — Могла бы быть нежной. Хоть иногда.

Она на мгновение задумалась, потом её губы искривила странная, горьковатая улыбка. Она наклонилась так, что её губы почти коснулись моего уха, и прошипела так, что только я мог расслышать:

— Трахать меня надо. Тогда и буду нежной. А пока — нечего глазки строить на других.

И прежде чем я успел что-либо ответить, она резко развернулась и пошла прочь, к аудитории, её прямая спина и чёткий шаг выдавали обиду и непоколебимую решимость.

Я остался стоять в нише, чувствуя себя так, будто меня только что переехал небольшой, но очень упрямый бронепоезд.

Из-за угла практически сразу материализовались Громир и Зигги. Громир сиял, как новогодняя ёлка.

— Как ты, бро? — с широкой, понимающей ухмылкой спросил он, похлопывая меня по плечу так, что я чуть не кашлянул. — Живёшь, как в сериале. Любовный четырёхугольник, интриги, слёзы, страсть…

— Можно я буду жить в «Веселье у Долли»? — мрачно спросил я, глядя в пустоту. — На постоянной основе. В чулане. Меня будут кормить объедками.

Зигги вздохнул, снял очки и протёр их с видом философа, созерцающего мировую глупость.

— Тебя и там выебут, Роб, — констатировал он с убийственной искренностью, положив свою тощую руку мне на плечо. — Просто по другому поводу. И, скорее всего, за деньги. Идём на пару. Может, хоть алхимия будет проще женской логики.

2 декабря. Вторая пара

Мария сидела за партой с идеально прямой спиной, уставившись в конспект, но не видя ни строчки. Её щёки пылали таким ярким румянцем, что, казалось, вот-вот задымятся. В ушах звенел её же собственный голос, произносящий эти дурацкие, невозможные слова: «Трахать меня надо».

«Что я сказала? — панически металась мысль. — Боги, так грубо, так по-холопски… Он наверняка подумает, что я легкодоступная. Что я совсем не умею себя вести».

Она краем глаза, украдкой, скользнула взглядом по Роберту, сидящему через ряд. Он что-то чертил на полях, выглядел задумчивым и слегка помятым. Её сердце сжалось от странной смеси нежности и досады.

«Надо быть с ним нежнее. Но как? — размышляла она, бессознательно сжимая и разжимая потные ладони. — Я же так стараюсь. Готовлюсь быть хорошей женой, учу всё, что положено знатной даме… А он смотрит на ту… на эту Волкову, которая просто расстегнула пару пуговиц! Почему он на меня не обращает внимания? Может, мне снова… нет, ни за что. Это недостойно».

Она глубоко, неслышно вздохнула и прикусила нижнюю губу, чувствуя, как подступают предательские, жгучие от обиды слёзы. Всё было не так, как в романах. Всё было сложно, больно и очень-очень страшно.

На последней парте, откинувшись на спинку стула, сидел Греб. Его тяжёлый, недобрый взгляд был прикован не к преподавателю, а к затылку Роберта. Лицо Греба, обычно выражающее лишь скуку или презрение, сейчас было искажено напряжённой думой.

«Твою же мать, — стучало у него в висках. — Надо что-то делать. Срочно».

В голове стояла картина вчерашней ночи: его сестра, всегда такая собранная и железная, вся в слезах, с размазанной тушью. Она не говорила ничего внятного, только твердила, что всё пропало, что он её никогда не заметит, что она смешна. Элизабет, рыдающая в подушку⁈ Это был полный абсурд, конец света в отдельно взятой комнате.

«И сестра ушла на больничный… Весь вечер рыдала. Боится, что не сможет добиться его расположения, — его пальцы судорожно сжали край стола. — Надо что-то предпринять. Быстро и жёстко».

Его взгляд скользнул по Роберту, и в глазах Греба вспыхнула холодная, расчётливая злость. Он не был романтиком. Он был практиком. И если этот Дарквуд-Арканакс стал причиной слёз и унижения его семьи, то проблему нужно устранить.

«Вот же срань, — мысленно выругался он, намечая в голове первые контуры плана. — Надо с ним поговорить…»

2 декабря. Обеденный перерыв

Пара наконец-то закончилась, и я, собрав сумку с рефлекторной скоростью человека, спасающегося от женского внимания, вылетел в коридор. Громир и Зигги пристроились по бокам, как два телохранителя-неудачника, которые больше радуются моим проблемам, чем переживают.

— В столовку? — спросил Громир, потирая живот.

— А у тебя есть другие варианты? — хмыкнул Зигги. — Кроме как наблюдать за очередным актом драмы «Роберт и гарем».

— Завалите, — буркнул я, ускоряя шаг.

Столовая гудела привычным обеденным шумом. Мы взяли по тарелке макарон с сыром (местный вариант,