Игра 2. Дмитрий - Tina Jay Rayder

— Конкретно? — осторожно уточнил Алекс.

— Конкретно!

— Центральный зал замка, откуда идет часть управления Эйрой. Через него тебя можно... ну... официально представить.

— Официально — кому?

— Тем, кто еще не видел тебя лично, но знает, что ты проснулась.

— И зачем меня представлять?

— Потому что без этого...

Он опять замолчал. Да что ж ты будешь делать!

— Потому что без этого что? — переспросила я ледяным голосом.

— Без этого слухи станут хуже правды, — ответил он наконец. — А у нас и так последние годы все держится на честном слове и хронической бессоннице у некоторых высокопоставленных лиц.

Я уставилась на него.

— Знаешь, что сейчас обидно?

— Что?

— Что ты начинаешь говорить как скучный взрослый.

— Это не моя вина, — устало буркнул он.

На секунду мне стало его жалко. На крохотную такую секундочку.

Потому что да. Он-то в чем виноват? Что успел вырасти, пока я где-то там тонула в белом ничто? Что остался здесь, разбирался с новой Игрой, с ее законами, спящими, советами, замком и, возможно, кучей чужих проблем? Похоже, роль “взрослого в комнате” ему вообще не нравилась. Просто выбора не было.

Как и у меня сейчас. И это бесило уже вдвойне.

— Хорошо, — сказала я, останавливаясь. — Допустим, я иду в этот ваш зал. Допустим, слушаю, что они там мне скажут. Допустим, даже никого не убиваю. Что дальше?

— Дальше... — он явно собирался подобрать слова поаккуратнее, но потом, видимо, решил, что сегодня и так день откровений, так чего уж. — Дальше тебе покажут, чем ты можешь пользоваться. И что вообще оставил после себя Джей.

Я застыла.

Вот.

Вот за это уже можно было ухватиться.

Не за трон. Не за совет. Не за церемониальную чушь. А за следы. За вещи. За его присутствие, пусть косвенное.

— Что именно оставил?

— Не знаю всего. — Алекс честно развел руками. — Часть систем для нас закрыта. Некоторые реагируют только на прямой доступ. Думаю... — он запнулся и посмотрел на меня, — думаю, на тебя.

Это было уже опасно близко к интересу. Очень опасно.

Потому что если во всей этой идиотской истории действительно есть хоть что-то, что может привести меня к Джею, то я, конечно, пойду. Хоть в тронный зал. Хоть на казнь. Хоть в библиотеку с мемуарами местной знати — а это, между прочим, хуже казни.

Я глубоко вдохнула.

Очень хотелось сказать что-нибудь остроумное, вроде “ладно, веди меня к моей великой участи”, но язык не повернулся. Вместо этого я пробормотала:

— Ненавижу, когда он оказывается умнее меня даже посмертно.

— Он не...

— Не начинай. — Я резко вскинула руку. — Не сейчас. Я и без того стараюсь не думать о том, что значит “оставил после себя”.

Тишина на секунду стала тяжелой. Я сама же ее и разбила:

— Ладно. Пошли. Только сначала...

Я повернулась к Лане.

Девочка... нет, уже не девочка. Девушка. Рыжая, тонкая, собранная, с лицом человека, который слишком долго старался быть хорошим и очень боялся ошибиться.

— Если ты сейчас снова попытаешься назвать меня госпожой, я сбегу в окно, — сказала я максимально мягко.

Она моргнула.

— Но...

— Нет никакого “но”. Либо зови меня Лиз, либо вообще молчи до лучших времен.

Она сглотнула.

Потом очень осторожно:

— Хорошо... Лиз.

— Вот. Видишь? Не умерла же.

— Пока, — буркнул Алекс.

Я одарила его таким взглядом, что он сразу поднял руки.

— Все, молчу. Пошли.

* * *

Коридоры замка я ненавидела с каждой минутой все сильнее.

Не потому, что они были уродские. Наоборот. Слишком красивые. Слишком продуманные. Слишком правильно освещенные. Каждая арка, каждая шторка, каждый столик у стены — все было на своем месте. И от этого не покидало чувство, будто ты идешь не по дому, а по мысли кого-то очень собранного, очень умного и очень уставшего от хаоса.

Если бы мне нужно было описать этот замок одним словом, я бы сказала: контроль. И да, спасибо, я уже поняла, чей это почерк.

— Он же сам все это придумал, да? — спросила я, пока мы шли по длинной галерее с окнами в сад.

— Замок? — уточнил Алекс.

— Ну не розы же.

Он кивнул.

— В общих чертах — да. После Обнуления многое возникло будто из самой структуры Игры. Но то, что связано с центральным управлением... это точно его работа.

Я усмехнулась.

— Конечно. Даже дворец у него с характером.

— У замка?

— У Джея.

Алекс на это ничего не сказал.

И правильно. Потому что в ответ я бы, наверное, ляпнула что-нибудь слишком личное. А мне и без того казалось, что стены тут слушают. Причем не просто слушают, а потом еще и анализируют и выдают тебе в качестве какой-нибудь умной издевки.

Когда мы подошли к высоким двустворчатым дверям, я остановилась.

Очень красивые двери.

Очень тяжелые.

Очень похожие на те, за которыми в сказках обычно либо трон, либо дракон, либо слишком много людей, которые сейчас начнут на тебя смотреть.

— Я не хочу туда, — честно сказала я.

— Я тоже не хотел, — так же честно ответил Алекс.

— И как, помогло?

— Нет.

— Какая неожиданность! Я бы и не догадалась!

Он фыркнул.

Я провела ладонью по лицу. Плевать. Ладно. Хорошо.

В конце концов, это не первый зал, не первый кошмар и не первая роль, которая мне не нравится. Я уже пережила Игру, Дмитрия, гонки, смерть, пробуждение, ложную реальность, песок и семьдесят лет. Что мне сделает еще один дурацкий трон?

Не успела я додумать эту бодрую мысль, как двери распахнулись.

И я увидела зал.

Большой.

Нет, не так.

Очень большой.

Тот тип пространства, где человеку нормального роста сразу хочется говорить потише и идти медленнее, потому что иначе ты как будто занимаешь лишнее место. Высокий сводчатый потолок. Свет, падающий сверху через узкие окна. Длинные темные полосы на светлом камне пола. Ступени. Колонны. И в конце — да, конечно — возвышение.

И на нем — кресло.

Не золотой унитаз, слава богу. Уже спасибо.

Но все равно достаточно пафосное, чтобы я на секунду всерьез подумала: а если развернуться и убежать прямо сейчас? Быстро, красиво, без объяснений.

По обе стороны зала стояли люди.

Немного. Человек десять, не больше. Разного возраста, в разной одежде, но всех объединяло одно: они смотрели на меня.

Не как на чудо. И даже не как на угрозу. Скорее... оценивающе. Очень неприятный взгляд, между прочим.

Я его знаю. Так смотрят не на человека, а на проблему, от которой пытаются