Пекарня на краю Драконьего тракта - Tina Jay Rayder

Он моргнул.

— Мне хлеб без соли. Пожалуйста.

Лина замерла.

— Без соли?

— Да.

— И без радости заодно?

Мужчина посмотрел на нее внимательнее.

— Без вопросов.

— Это уже отдельный заказ, придется подождать. В качестве побочного производства — неумолкающий язык. Потерпите?

Пирожок на подоконнике тихо дернул хвостом.

Мужчина, кажется, не понял, шутит она или нет. Лина и сама не всегда понимала. Особенно к вечеру.

— Хлеб без соли будет утром, — сказала она уже мягче. — Сейчас такого нет. Тесто требует времени. А если очень его торопить, оно обидится и станет кирпичом. Кирпичи я не продаю, город и так ими богат.

— Утром, — повторил он.

— Да.

Он положил на прилавок монету.

Монета была старая. Тяжелая. Темное золото с вытертым крылатым знаком.

Лина посмотрела на монету, потом на мужчину.

— Это слишком много.

— За молчание.

— У нас молчание не продается. Максимум — короткая пауза, и то по большим праздникам.

Он хотел что-то сказать, но вдруг на кухне за ее спиной печь громко щелкнула. Огонь за чугунной дверцей вспыхнул синеватым светом, совсем на миг. Мужчина резко повернул голову.

Лина тоже оглянулась.

— Ну что ты делаешь? — сказала она печи. — Я же просила без пафоса при покупателях.

Когда она снова посмотрела на гостя, он стоял совершенно неподвижно. Только пальцы на краю прилавка побелели.

— Что это? — спросил он.

— Печь.

— Я вижу.

— Тогда вопрос был странный. Философский что ли? Только они бывают такими странными.

Он медленно перевел взгляд на Лину.

И впервые она заметила его глаза.

Серые. Нет, не серые. Серебристые, если быть честной. Как холодный пепел, в котором все еще может прятаться жар.

— Утром, — сказал он и вышел.

Колокольчик звякнул.

Лина посмотрела на монету.

Пирожок спрыгнул с подоконника, подошел, понюхал золото и презрительно отвернулся.

— Вот именно, — сказала Лина. — Тоже мне. Хлеб без соли и вопросов. Может, ему еще жизнь без трудностей завернуть?

Печь в углу тихо щелкнула.

— Не начинай, — предупредила Лина. — Ты печешь хлебушек, а не комментируешь мои слова, ладно?

Печь промолчала.

Но огонь внутри горел как-то подозрительно довольно.

Мужчина, который боялся теста

Утром мужчина вернулся.

Ровно через час после открытия, когда первые караванщики уже купили горячие булки с луком, старая Лета из травной лавки забрала два батона «помягче, а то зубы у меня свои только по документам», а местный мальчишка Тимка попытался выпросить пирожок в долг и получил работу по подметанию крыльца, потому что Лина в долг не давала. Принципиально.

Мужчина вошел так тихо, что колокольчик звякнул уже после него, с явным опозданием, будто тоже засмотрелся на странного гостя.

— Доброе утро, — сказала Лина. — Ваш хлеб готов.

Она достала из корзины небольшой круглый каравай. Без соли. Но с каплей меда, чтобы тесто не было совсем уж похоронным, и с розмарином сверху — потому что Лина не могла выдать человеку уныние в форме хлеба, даже если человек сам просил.

— Здесь есть соль? — спросил он.

— Нет.

— Вы уверены?

— Я пекарь. В хлебе я уверена чаще, чем в людях.

Он взял каравай двумя руками. Осторожно, почти почтительно.

— Спасибо.

— Есть лучше сегодня. Без соли он быстрее черствеет. Как и некоторые сердца.

Он посмотрел на нее.

— Вы всегда так разговариваете с покупателями?

— Нет. Обычно я гораздо хуже. Видимо вы особенный.

На этот раз уголок его рта дрогнул.

Это была не улыбка. Скорее ее дальний родственник, приехавший ненадолго и без багажа. Но Лина заметила.

— Как вас зовут? — спросила она.

Он помолчал.

— Рейн.

— Просто Рейн?

— Просто.

— Удобно. Меня Лина.

Он кивнул.

— Сколько я должен?

— За хлеб — две медяшки. За вчерашнюю драму у прилавка — еще одну. За молчание я, как уже говорила, не беру. Не тот темперамент. А золото заберите. — протянула она ему вчерашнюю монету.

Рейн положил деньги.

Нормальные на этот раз. Не древнее золото с гербом, от которого у любой честной пекарши начиналось любопытство опасной степени вкупе с легкой дрожью.

— Вы живете в городе? — спросила Лина, заворачивая хлеб.

— Недалеко.

— Это в смысле «три улицы отсюда» или «в соседнем ущелье с волками за перым перевалом»?

— Недалеко, — повторил он.

— Понятно. Разговорчивость у вас как у мокрого мешка, такая же тяжелая.

Он снова почти улыбнулся.

— Я не привык к вопросам.

— А я не привыкла к людям, которые покупают хлеб без соли и выглядят так, будто могут одним взглядом заставить дрожжи покаяться. Признайтесь, вы какой-нибудь… не знаю, наемник? Хотя нет, не похожи.

— Дрожжи ни в чем не виноваты.

— Это вы их плохо знаете.

Пирожок, сидевший на стуле у печи, неожиданно мяукнул.

Рейн посмотрел на кота. Кот посмотрел на Рейна. Между ними произошло безмолвное мужское состязание за право считать себя самым мрачным существом в помещении.

Пирожок выиграл. Он вообще не знал поражений.

— Ваш кот… — начал Рейн.

— Не мой. Он просто живет здесь и позволяет мне работать.

— Разумный выбор.

— Вы понимаете котов?

— Иногда легче, чем людей.

— Тогда у вас с Пирожком будет много общего.

Рейн взял хлеб и ушел.

На следующий день он пришел снова.

И через день.

И еще через день.

Всегда утром. Всегда за хлебом без соли. Иногда покупал травяные лепешки, но только если Лина клялась именем всех приличных противней, что соли там нет. Сначала она просто выполняла заказ. Потом стала экспериментировать: хлеб без соли с медом, хлеб без соли с печеной тыквой, тонкие лепешки с тимьяном, мягкие булочки на молоке. Рейн ел всё, но хвалил как-то странно.

— Терпимо.

— Это у вас комплимент? — спросила Лина.

— Да.

— Сильное признание. Мне теперь лечь в обморок или достаточно присесть?

— Достаточно продолжать печь.

— Рейн, вы когда-нибудь говорили женщине что-нибудь приятное без ощущения, что сдаете военную тайну?

Он задумался.

— Однажды сказал, что у нее хорошо наточен нож.

Лина закрыла глаза.

— Даже не знаю, завидовать ей или вызвать лекаря.

Он стал приходить не только за хлебом.

Сначала починил ставню, которая хлопала на ветру так, будто имела личную неприязнь к утреннему покою. Лина собиралась сама, но Рейн молча взял лестницу, гвозди и сделал за десять минут то, что она откладывала три дня, потому что «сначала надо составить список необходимых инструментов».

— Сколько я должна? — спросила она.

— Ничего.

— Так не бывает.

— Бывает.

— Нет. Если человек чинит ставню бесплатно, это либо доброта, либо заговор. Я должна знать, к чему готовиться.

— К тишине, когда ветер.

— Нечестный ответ.

Он пожал плечом.

На другой день он нарубил дрова. Потом помог