Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

Оставался один вопрос, и я задал его нарочно — из тех соображений, что всё-таки не хотел его подставлять перед начальством.

— Абадайя. В нашем случае аренда явно не предполагает возврат.

К моему облегчению, командор посмотрел на меня с искренним недоумением, как смотрят на человека, испортившего хороший анекдот собственным пересказом.

— Возврат. Кому? Мне? Через год? — Он фыркнул. — Сенат считает вымпелы у национальных дистриктов, а не баржи на трофейной стоянке. Про них вспомнят в тот день, когда кто-нибудь захочет продать их на металл, — и знаешь, что напишут в акте? «Убыль в связи с боевой обстановкой». Тут война с вами, там своя намечается. У всех бухгалтерия, ни у кого времени.

На том и порешили, двумя рукопожатиями, из которых одно едва не стоило мне пальцев.

Через двадцать минут магнитные тросы отпустили «Йорктаун», и два наших крейсера разошлись бортами, как расходятся собутыльники, у которых утром смена. Смятый нос американца я старался не разглядывать. Мы легли на курс к пятой планете в сопровождении двух эсминцев, которые всю дорогу держались на дистанции почётного караула и, подозреваю, были на чеку.

Трофейная стоянка открылась нам россыпью погашенных огней на фоне ржавого газового серпа: корабли стояли неровными группами, кормой к корме, будто их согнали сюда и забыли пересчитать. Абадайе понадобилось два месяца, чтобы возненавидеть это кладбище. Мне хватило четырёх минут, чтобы его полюбить.

Документ он составил быстро и с той обстоятельностью, которая выдаёт человека, знающего, что бумагу будут читать недоброжелатели: электронный бланк, реестр по номерам корпусов, отдельная строка на топливо, подпись командора Абадайи Смита, командующего силами обороны системы «Лида».

Вторую подпись ставил не контр-адмирал Васильков. Её ставил глава корпорации «Имперские Самоцветы» — частное лицо, к военным действиям отношения не имеющее.

Я приложил браслет к пластине, и система, помолчав ровно столько, сколько молчит вежливый нотариус, приняла ключ. Наследником этой корпорации я перестал быть в тот день, когда подал документы в космофлот, и ни разу об этом не пожалел, но подпись за собой оставил. Так оставляют ключ от родительской квартиры: не затем, чтобы вернуться, а потому что выбрасывать глупо.

— «Имперские Самоцветы», — прочёл Абадайя вслух и посмотрел на меня поверх планшета долгим взглядом. — Самоцветы.

— Семейное дело.

— Я ничего не спрашивал.

— Ты спросил всем своим видом.

— Моё лицо к делу не подошьёшь, а подпись подошьёшь. — Он щёлкнул по планшету пальцем. — Всё. Корабли твои, до последнего. Заправлю их сам, своими бункеровщиками: не нужно тебе здесь задерживаться.

Это была уже не сделка, а то, что в моём отечестве называют «на сдачу». Сдача вышла щедрой. Сначала два танкера, полных интария, — они шли отдельным пунктом договора, и цену командор назвал такую, что я на секунду заподозрил его в благотворительности, но промолчал, чтобы не спугнуть. Потом суда-генераторы его же охранения вывели весь мой разношёрстный караван в подпространство одним прыжком и высадили точно в районе перехода «Лида — Сураж», где стояли форты Константинова Вала.

Прощались мы под табло обратного отсчёта, которое американские техники зачем-то настроили на бодрый оранжевый цвет.

— Мама Аделаида Смит говорила: если друг уходит от тебя богаче, чем пришёл, — это был не друг, а родственник. — глядя на меня через экран, Абадайя вздохнул всей своей обширной грудью. — Ты уходишь беднее. С тобой я, выходит, просто дружу.

Он смахнул слезу.

— Береги себя, толстяк.

— И ты, — сказал он мне в макушку. — Только не прилетай больше…

Дальше пошла работа, за которую не дают орденов, потому что её нельзя описать в наградном листе. Контр-адмирал Беспалов встретил меня у Вала без единого лишнего слова: комендант, отстоявший на этих фортах не одну вахту, посмотрел на караван, посмотрел в расчёты и сказал, что по три на буксир — предел, четвёртый даёт увод по курсу и рвёт тросы на разгоне.

— Значит, по три, — согласился я. — Половину беру. Половина ваша.

— Вы понимаете, Александр Иванович, что если у Суража не сыграет, у меня здесь останется стена в один ряд?

— Понимаю. Если не сыграет, стена вам больше не понадобится.

Он подумал над этим ровно секунду и коротко кивнул. Старые гарнизонные служаки — самые здравомыслящие люди в космофлоте: им не нужно объяснять дважды то, что можно не объяснять вовсе.

Швартовые команды работали до вечера следующих суток. Форты снимали с вековых позиций, разводили маневровыми, вязали в тройки, крепили на буксиры; в эфире стояла ровная деловая ругань, к которой я прислушивался, как к музыке. Обратный путь мы проделали своим ходом, на интарии Абадайи, и топливо, надо отдать ему должное, оказалось не только честно проданным, но и хорошим.

Вот, собственно, и весь фокус. Никакой военной гениальности: старый приятель, помятый нос, сотня морпехов в кадре и горсть монет, которых у контр-адмиралов не бывает. Хорошо, что нам с Абадайей хватило ума не выяснять, кто кого в этой истории использовал.

— Господин контр-адмирал. — Голос лейтенанта Завадовской вернул меня на мостик, и по одной интонации стало ясно, что смотреть придётся не на караван. — Зонды дальнего обнаружения. Обновление тактической обстановки.

Главный экран перестроился.

Они шли плотно и тяжело, не размениваясь на хитрости: красные отметки сходились в одно пятно так, как сходится кулак, и это пятно ползло к Суражу-4 с неторопливой уверенностью командующего, который дважды пересчитал свои силы и один раз — чужие.

— Головной опознан? — спросил Айк.

— Крейсер «Новороссийск», — ответила Завадовская.

Опознавать чей это флагман было лишним. Мы учились с ним на одном курсе, в Нахимовском, и оба тогда полагали, что счёт нам предъявят не раньше старости.

Я поднялся и встал у экрана, заложив руки за спину.

Момент истины, Валериан Николаевич.

Глава 2

— Могли бы не все отдавать.

Айк произнёс это в спину — тем особым тоном, каким на флоте говорят вещи, которые вообще не положено говорить. Я не обернулся. Красное пятно на главном экране ползло к планете, и у меня были причины считать его делом более срочным, чем финансовое положение капитана второго ранга Пападакиса.

— Ну, половину, — уточнил он. — Можно бы треть. Хотя бы двадцать штук, Александр Иванович, оставили бы. Двадцать штук — это уже дом на Деметре-3.

— Айк.

— Ладно, не дом. Квартира в приличном районе на первой линии.

Чтобы вы оценили масштаб трагедии, придётся уточнить. Речь идёт о той горсти бриллиантовых монет, которую я так живописно ссыпал в чужую ладонь. Империалы эти принадлежали Якиму