Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

Наливайко ровно до того вечера, когда Яким сел играть с Пападакисом, будучи твёрдо уверен, что грек с внешностью портового боксёра не умеет считать карты. Грек умел. Минут через пять Наливайко расстался с двумя сотнями монет, а Пападакис приобрёл репутацию человека, которого можно звать куда угодно, кроме карточного стола.

Выигрыш, как вы знаете, я конфисковал. Не из любви к порядку — из любви к тишине: старший офицер с карманами, полными чужих денег, перестаёт быть офицером и становится происшествием, которое ждёт своего рапорта. Айк отнёсся к изъятию философски, поскольку пребывал в уверенности, что деньги лежат у меня как в банке и в назначенный час вернутся к нему с процентами и извинениями.

Последние трое суток он места себе не находил, когда узнал, что всё его состояние перекочевало в просторный карман Абадайи Смита.

— Нет, я не жалуюсь, — сказал он, подходя и вставая так, чтобы я непременно видел его лицо. — Я лишь констатирую. Я нищий.

— Ты командир крейсера.

— Нищий командир крейсера. Звучит хуже, чем просто нищий, потому что от старшего офицера все чего-то ждут. — Он вздохнул. — И знаете, что самое обидное? Я ведь их честно выиграл. Один раз в жизни судьба посмотрела на меня внимательно, а вы отдали её за эти… баржи.

— За двести единиц гражданского флота.

— За баржи, — с достоинством повторил Айк.

Я улыбнулся. Я улыбался все эти трое суток, и улыбка доводила его сильнее любого спора. Пусть считает как хочет; я считал так: двести исправных корпусов достались мне примерно за двадцатую часть их реальной цены, и возвращать их я не собирался. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Сухогрузы, буксиры и балкеры уже сделали главное — дотащили к столичной планете то, чему по всем инструкциям положено стоять неподвижно; но война когда-нибудь кончится, а гражданский флот государя не соберётся сам из воздуха и патриотических речей. Тот, кто в такое время покупает такую эскадру за двадцатую часть, не транжира. Он просто выглядит транжирой в глазах человека, у которого эти деньги лежал в кармане.

— Анфиса Сергеевна меня бросит, — сообщил Айк тихо, будто ставя диагноз.

Лейтенант Завадовская, не поворачивая головы от пульта, произнесла ровным служебным голосом:

— Господин капитан второго ранга, канал с фортом «двенадцать» устойчив.

— Вы слышали? — Айк развёл руками. — Она даже не возражает.

— Я на вахте.

— На вахте не возражает. После вахты подумает и тоже не возразит.

Я отправил его проверять счисление: горе, которому дать волю, растекается на весь мостик, а мне нужно было смотреть на карту.

Карта мне не нравилась.

Эскадра Суровцева вела себя как человек, который прячется в комнате с одной дверью и делает вид, что комнат три. Она разошлась на малые группы, обходила Сураж-4 по дуге, ныряла в собственные помехи, выныривала не там, где её ждали, и оставляла за собой серые мёртвые пятна — работу РЭБ-зондов «тумана войны», развешанных по всему пути к планете. Наши зонды дальнего обнаружения честно рисовали то, что видели, а видели они дырявое полотно, в прорехах которого мог прятаться крейсер, а могла и пустота.

В таком маневрировании нет ни красоты, ни выгоды. Дробить силы перед боем у планеты, где против тебя стоит эскадра с императором на борту, значит добровольно отказаться от единственного своего преимущества — перевеса. Я смотрел на эти петли и не мог понять, зачем Валериан, человек до отвращения последовательный, показывает мне три комнаты вместо одной.

— Может, он не нас путает, — предположил Айк, вернувшийся с расчётами и с прежним лицом. — Может, он путает кого-то, кого мы не видим.

Мысль была неприятная и потому здравая. Я велел внести её отдельной строкой в вахтенный журнал — на случай, если позже кому-нибудь захочется узнать, кто сказал это первым. Грек повеселел: у человека, лишившегося сбережений, остаются немногие радости, и попасть в документ — одна из них.

Я прогнал запись манёвров кораблей противника с начала суток ещё раз, уже медленно, и убедился в самом неприятном: рисунок был осмысленным. Группы расходились не как попало, а так, чтобы мёртвые зоны смыкались краями и образовывали сплошную полосу слепоты вдоль одного-единственного направления. Человек, который строит такую полосу, обычно чего-то ждёт — или кого-то встречает.

— Показать командирам фортов? — спросил Айк.

— Пока нет. Людям, которые всю дорогу висели на чужих тросах, не нужно объяснять, что в темноте возможно всё, чего мы не видим. Они и так знают.

Между тем в колонне шла работа, которая одна оправдывала всю мою коммерцию.

Два танкера с интарием всю дорогу переливали топливо в форты. Это было похоже на кормление в семье, где двадцать детей и одна ложка. Танкер подходил к тройке, швартовался к среднему, тянул рукава к крайним, стоял ровно столько, сколько требовалось, и шёл к следующей. Крепости Константинова Вала строились в расчёте на станционные линии, но собственные баки у них есть, а раз есть баки, то есть и маневровые, и погреба, и всё остальное, что превращает стену в участника боя.

К подходу к орбите я вёл за собой уже не мёртвые глыбы на тросах. Я вёл заправленные, дышащие форты — каждый со своим комендантом, со своим гарнизоном и со своим особым мнением о том, как их следует буксировать.

Особые мнения я слушал вполуха. Меня интересовало другое.

— Она перестроилась, — сказала Завадовская.

Серые пятна гасли одно за другим, будто кто-то выключал свет в дальних комнатах и выходил в прихожую. Малые группы сходились. Петли выпрямлялись. Похоже, увидев наконец на сканерах дальнего обнаружения то, что тащилось к планете со скоростью и достоинством грузового обоза, эскадра перестала играть в прятки и легла на прямую.

— Прибавили ход, — доложил штурман, пожилой человек с повадкой чертить курс пальцем по стеклу, прежде чем доверить его машине. — Существенно.

Вот это был уже Валериан, которого я знал с Нахимовского: он умеет бросить красивый замысел в ту секунду, когда замысел перестал быть нужен. Ему стало ясно, что если форты встанут на орбите раньше него, штурмовать придётся непробиваемую стену, и весь его перевес превратится в статью расходов.

Он был прав. И он сильно опаздывал.

— Форсаж на буксиры, — сказал я. — Всем.

Штурман снял палец со стекла.

— Господин контр-адмирал, на форсаже растёт нагрузка на сцепку. Расчёт делался под маршевый режим.

— Расчёт делался под мирную буксировку. У нас она не мирная. Топливо есть?

— В избытке.

— Избыток — это когда топлива больше, чем нужно, чтобы дожить. Мы как раз пытаемся дожить. Форсаж.

Он ответил «есть» и передал приказ по колонне. Старые машины,