Адмирал Империи – 67 - Дмитрий Николаевич Коровников

купленные по цене металлолома у человека, который искренне считал их металлоломом, разом навалились на тяги, и колонна пошла тяжелее, злее, с той дрожью в корпусах, которую чувствуешь подошвами раньше, чем видишь на приборах.

Этого было мало.

— Анфиса Сергеевна, дайте мне комендантов. Всех сразу, общим циркуляром.

На экране выстроилась мозаика из немолодых, обстоятельных, крайне неторопливых лиц. Коменданты фортов — отдельная порода людей: они годами живут внутри неподвижного объекта и приобретают неподвижность взгляда.

— Господа. Скоро решится, будет ли у столичной планеты оборона или у неё будет красивый некролог. Прошу запустить маневровые и работать ими на разгон вместе с буксирами. Курс и режим примете от головного.

Пауза вышла ровно такой, какую я ожидал.

— Господин контр-адмирал, — отозвался один из них, с шеей, не помещавшейся в воротник, — маневровые не предназначены для разгона. Мы их пожжём.

— Пожжёте.

— И ресурс…

— И ресурс. — Я кивнул. — Предупреждаю честно: в акте технического состояния это будет выглядеть отвратительно. Комиссия найдёт нарушения, и комиссия будет права. Но акт составляют после боя — и только в том случае, если мы окажемся у планеты первыми.

Лица в мозаике переглянулись через разделявшую их пустоту. Комендант пошевелил шеей и сказал:

— Разрешите выполнять.

Вскоре моя нелепая процессия окуталась короткими злыми факелами: крепости толкали сами себя, буксиры выли на форсаже, и прирост скорости составил три единицы. Цифра, которая ничего не говорит человеку с улицы и всё говорит тому, кто хоть раз считал, кто войдёт в точку первым.

Первыми вошли мы.

Орбита Суража-4 встретила нас так, как встречает город, всю ночь ждавший врача. Корабли Зиминой стояли компактно, слишком компактно для такого пространства, и эта теснота говорила о её положении внятнее любого донесения.

Расцепка — самая неблагодарная часть всякой буксировки. Тащить груз легко; трудно вовремя отпустить его так, чтобы он остался там, где ты его отпустил. Буксиры гасили ход, тросы провисали и отходили, крепости одна за другой выползали из общей кучи и расходились по секторам — тяжело, без изящества, с той угрюмой уверенностью, с какой грузчики расставляют мебель в чужой квартире.

Коменданты работали маневровыми на торможение, выжигая теперь уже своё, от души, без всякого уважения к ресурсу, который они отстаивали два часа тому назад. Гарнизоны раскрывали башни, шевелили стволами, проверяли сектора обстрела, и над тонким ободом атмосферы медленно вырастало то, чего у этой планеты никогда не было: жёсткий, некрасивый, наспех собранный пояс огня.

Крепость становилась на место, гасила маневровые и докладывала о готовности. Потом вторая. Потом третья. Голоса накладывались друг на друга, и в этом нестройном хоре было больше военной музыки, чем во всём, что я слышал за эту войну.

Айк стоял рядом и смотрел на это взглядом человека на чужой свадьбе, купленной на его деньги.

— Красиво, — признал он наконец. — Не говорите никому, что я так сказал.

— Не скажу. Это останется между нами и вахтенным журналом, в который я тебя сегодня уже вписал.

Спорить с ним было незачем. Пояс, выросший над столицей за несколько часов, действительно был оплачен чужим карточным везением, и единственное, что я мог сделать для пострадавшего, — не напоминать ему, что везение тоже было чужим.

Запрос с «Елизаветы Первой» пришёл раньше, чем я успел вытереть ладони о китель.

Государь сидел в кресле, которое было велико ему примерно на целую жизнь. За его плечом в этот раз никто не стоял, и мальчик явно готовился к разговору заранее: он держал первую фразу во рту, как леденец, и старался не раскусить её раньше времени.

— Вы не опоздали, Александр Иванович, — сказал он. — Я знал, что вы не опоздаете.

— Ваше императорское величество преувеличивает мои заслуги. Я опаздывал всю дорогу и перестал опаздывать только в конце.

Он подумал над этим серьёзно, как думают дети его возраста, когда взрослые вдруг отвечают не по-праздничному.

— Мне сказали, что вы купили корабли у американцев, — произнёс государь осторожно. — Это ведь враги.

— Враги, ваше императорское величество.

— А если бы они вас обманули?

— Тогда я бы вернулся без фортов и без оправданий. Но в той сделке обман был им невыгоден. Это надёжнее честности.

Мальчик кивнул и вдруг, забыв заготовленную торжественность, придвинулся к камере.

— А их можно будет потом посмотреть? Не корабли. Форты. Изнутри.

— Когда всё закончится, — сказал я и тут же пожалел, потому что обещание было из тех, которые выполняются не только от тебя.

— Хорошо. — Он выпрямился и наконец выпустил леденец на волю: — От имени престола благодарю вас за службу, контр-адмирал.

Фраза была чужая, выученная, вероятно, ещё при отце…

Канал закрылся. Через минуту Завадовская сообщила, что есть ещё один вызов — закрытый, личный, не с мостика флагмана, а из каюты. Лицо у лейтенанта при этом сделалось таким служебным, что мне захотелось объясниться.

Настасья Николаевна была без фуражки, с расстёгнутым верхним крючком кителя, и за её спиной виднелся кусок каюты, где кто-то явно жил, а не нёс вахту.

— Я буквально на пять минут, — сказала она вместо приветствия. — Личное время. Первое за девять суток, и я решила потратить его на вас. Оцените.

— Оценил.

— Недостаточно. — Она улыбнулась. — Знаете, что сказала вахтенная смена, когда вы вошли в систему? «Идёт цыганский табор». А потом развернулись форты, и никто уже ничего не говорил. Стояли и смотрели. На моём мостике не было ни одного доклада, и я, представьте, не сделала замечания.

— Это грубое нарушение, — улыбнулся я.

— Это единственное грубое нарушение, о котором я не жалею. — Она чуть наклонилась к камере. — Александр Иванович, вопрос не по службе. Вы вообще способны когда-нибудь прибывать вовремя? Не раньше срока, не под занавес, а как приличные люди?

— Приличные люди в этой войне заканчиваются первыми.

— Я заметила. — Пауза вышла длиннее, чем требовала беседа, и мы оба это услышали. — Мне вас не хватало. Как командующего эскадрой, разумеется.

— Разумеется.

— Исключительно как боевую единицу.

— Настасья Николаевна.

— Что?

Есть женщины, которым идёт усталость. Сидевшая передо мной командующая семнадцатой «линейной» дивизией, а в данный момент — эскадрой императора принадлежала к их числу, и я, будучи человеком трезвым и немолодым, отметил это сугубо как факт обстановки. Факт обстановки смотрел на меня с экрана и улыбался уголком рта.

И тут я сделал то, за что меня следовало бы разжаловать: посмотрел на часы.

Скажу в своё оправдание, что за прозрачным колпаком терминала висела планета, над ней стояли мои форты, а за краем этой картинки шёл к нам мой однокурсник, не имеющий ни малейших сомнений в своей правоте. Мужчина в такой ситуации