Падшая - Инна Владимировна Дворцова

Я уже ничего не соображала. Какой конюх? Она вообще о чём?

— Наглая ложь, — нашла силы возразить я. — Не было этого.

— Как это не было? — Удивился отец. — Уже весь город знает. Тебя видели.

Я качала головой.

— Неправда, — бормотала я. — Это ложь.

— Как ты могла, Лиза, — обвиняющим тоном сказал отец. — После того как я доверял тебе.

— А как ты мог поверить непонятно кому, а не собственной дочери? — В моём голосе была паника.

Обвинения слишком серьёзны. Мне не поверят на слово, а доказательств своей невиновности у меня не было.

— Тот, кто видел тебя, заслуживает доверия, — сказал мачеха, — да и конюх не стал отпираться.

— Когда вы говорите, я низко пала? — Я сделала попытку разобраться. — Какого числа?

Мачеха посмотрела на меня и, повернувшись к отцу спиной, не сдержала злорадной усмешки.

— Вчера ночью, — сказала она елейным голоском, который никак не вязался с её полным злобным торжеством взглядом.

Голова отказывалась работать, но даже в таком состоянии я поняла, что меня жестоко подставили. Если исключить, что никакого конюха не было, уж я-то знаю, как никто другой, то вся эта история шита белыми нитками. Вот только бы узнать, кто этот деятельный портной, сшивший мне погребальный саван. Отец не оставит эту историю без последствий.

Ещё бы такое пятно на чести рода Поляковых. Дочь — блудница. Уму непостижимо.

— За такое короткое время новости как-то удалось разлететься в городе подобно стае воробьёв, — сказала я отцу. — Не сходится.

— Мне надоел этот разговор, Лизавета, — он едва сдерживал вновь нахлынувшую ярость. — Иди к себе в комнату и готовься.

— К чему?

— Через три дня, рано утром, пока не рассвело, и жители города спят, ты уезжаешь в поместье своей матери на границу империи.

— Но папа…

— И будешь жить там, пока твоя душа не упокоится с миром, — сказал как отрезал отец. Я поняла, что любые доводы бессмысленны и мне уготована участь хуже смерти.

Я стояла ещё несколько секунд, глядя на человека, которого когда-то называла папой. На женщину, которая заняла место моей матери и теперь выживала меня из родного дома. Гордость — единственное, что у меня осталось — заставила меня выпрямить спину и присесть в идеальном реверансе.

— Благодарю за милость, отец. — Мой голос не дрогнул. — Я приму ваше... великодушное предложение.

И я вышла из кабинета, чувствуя на спине их взгляды. Но краем глаза заметила, как мачеха прижимает к груди что-то синее и блестящее.

Моё помолвочное кольцо.

Мир окончательно рухнул.

Глава 2

Я стояла посреди своей спальни — той самой, где провела восемнадцать лет жизни, где мечтала, смеялась и плакала — и не узнавала её. Теперь это была чужая комната. Платяной шкаф зиял пустотой, словно голодная пасть, на туалетном столике не осталось ни одной милой сердцу безделушки, даже бархатные шторы сняли, оставив окна слепыми и голыми. На обоях светлели пятна там, где раньше висели картины.

Отец распорядился оставить мне только «необходимое для скромной жизни вдали от столицы». Перевожу с языка его ледяного, благородного презрения: старьё, которое не жалко выбросить на помойку.

— Простите, барышня... — Моя личная горничная теребила край передника так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она старательно смотрела в пол, разглядывая узор паркета. — Я не могу... Матушка больна, сами знаете, а жених ждёт свадьбы к осени. Вы же понимаете...

Понимаю. Я прекрасно всё понимаю. Кому нужна служанка опальной аристократки? Репутация — это валюта, единственная ценность в нашем мире, а моя обанкротилась в тот миг, когда поползли эти липкие, мерзкие сплетни о моём «падении». Быть рядом со мной теперь, значит, замараться. Ещё утром я была завидной невестой, а сейчас прокажённая, от которой шарахаются даже слуги.

— Иди. — Я резко отвернулась к окну, чтобы не видеть унизительного облегчения на её лице. Голос прозвучал сухо и ломко. — И будь впредь более верной. И мужу, и хозяевам.

Дверь тихо закрылась, отсекая меня от прошлой жизни. Я осталась одна с двумя сундуками, в которые горничная кое-как побросала мои вещи.

В дверь постучали. Громко, уверенно. Я не ответила. Кому надо — всё равно войдёт. А кому не надо — пусть уходят.

— Барышня?

На пороге стояла девушка лет восемнадцати, крепкая, с россыпью рыжих веснушек на круглом лице и руками, красными от горячей воды и тяжёлой работы. Варвара, внучка нашей старой кухарки. Она обычно работала на кухне, таскала мешки с мукой и чистила закопчённые котлы.

— Я поеду с вами, — выпалила она с порога, не дожидаясь приглашения.

— Что? — Я развернулась так резко, что перед глазами поплыли тёмные круги. — Куда со мной?

— В Приграничье. Бабушка сказала, что негоже благородной девице одной в такую даль ехать. Пропадёте вы там, как пить дать. А я... — она запнулась, но в простых серых глазах мелькнуло неожиданное упрямство, — я работы не боюсь. Руки у меня сильные. И места там, говорят, дикие, но вольные.

Девушка мечтательно зажмурилась, и на её губах заиграла лёгкая улыбка — словно она уже видела эти бескрайние просторы без господ и приказчиков. И у меня впервые за этот бесконечный, кошмарный день мелькнула шальная мысль: а ведь не везде мир заканчивается воротами нашего особняка. Где-то люди живут иначе: растят хлеб, встречают рассветы...

Горло сдавило от неожиданной, обжигающей благодарности.

— Тебе незачем губить свою жизнь из-за меня, Варя, — тихо сказала я, чувствуя, как щиплет глаза. — Там разруха, говорят, даже крыши целой нет. Холод, монстры...

— Крышу починим, монстров веником погоняем, — отмахнулась она, по-хозяйски входя в комнату и оглядываясь. — А жизнь губить... Тут меня, барышня, за кривого конюха просватали. Он как напьётся, так дурной становится. Так что Приграничье мне раем покажется. Только вот ваши сундуки...