Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

Он, конечно, знал ответ. Только Священный Предмет мог бы исцелить ранение мгновенно. Змей-трава — не святыня, а всего лишь яд. Нужно применять зелье вновь и вновь, пока хворь не отступит. За день рана опять наполнилась гноем. От него следует избавиться, лишь затем влить зелье. Для этого нужен кинжал. Все как в прошлый раз, с тем лишь отличием, что теперь не придется резать кожу.

Наверное, во второй раз будет легче, убеждал себя Эрвин, ковыляя к зарослям травы и срезая пучки, растирая в миске, делая глоток сока. Он ошибся: было хуже. Теперь тело знало, чего ожидать. Пальцы не гнулись, нож выпадал из рук. Сердце замирало и отказывалось биться. А боль оказалась намного сильнее.

В третий раз — еще сильнее.

В четвертый — еще.

Боль начиналась, едва он заносил нож над раной. Когда протирал клинок орджем перед процедурой. Когда лишь брал его в руку. Когда делал глоток зелья. Оно выжигало нутро расплавленным свинцом — милость в сравнении с тем, что последует дальше. Рана стонала уже тогда, когда он клал в рот последний кусочек лепешки, перед тем как идти за змей-травой. Даже когда просыпался, чувствуя голод и зная, что сейчас развяжет мешок и поест, а дальше возьмет нож и срежет траву, а дальше…

Тело устало от боли, хотелось рыдать и выть. Почему? Сколько еще? Ради всех святых, сколько?!

Рана, прежде ровная, приняла форму лучистой звезды: при поворотах нож иссек ее края. Она кровоточила почти постоянно, и чем больше спадала опухоль — тем сильнее. После лечения следовало бы всякий раз перевязывать ее… и всякий раз Эрвин терял сознание, когда обжигающий яд вливался в дыру под ключицей. Приходил в себя, став на полпинты крови слабее. Потом — еще…

Силы испарялись. Лепешки и мясо не могли восстановить их. Вместе с силами уходила воля.

— Я выживу, чтобы увидеть сестру, — говорил себе Эрвин, и колдовство не действовало.

Он безо всяких колебаний отдал бы жизнь за Иону. Только — быстро. Удар копья или меча — это даже не смерть, а награда, Но не так, как сейчас! Не крохотными кусочками, не дюйм за дюймом!

— Я выживу и вернусь в Первую Зиму, — шептал Эрвин, уговаривая руку согнуться и ввести клинок. — Назло отцу. Ведь он сдуреет от удивления! Я один вернулся: не кайры, а я — вот потеха!

Кинжал. Поворот. Яд. Багровая тьма…

— Я выживу и увижу Иону. Я выживу и вернусь домой, — говорил в следующий раз, твердо зная, что не хочет ни того, ни другого. В теле оставалось сил на одно желание: умереть быстро.

Ордж, наверное, мог бы помочь, притупить чувство… но его мало, и он нужен клинку. Грязь, попавшая с ножа в рану, сведет на нет весь эффект зелья. Эрвин берег ордж и брался за кинжал в мучительно трезвом сознании.

— Я все-таки выживу, сожри меня тьма, — шептал он свое заклятье, свою магическую формулу, божественную фразу. Рука с кинжалом — Священный Предмет. Чтобы она пришла в движение, нужно сказать правильные слова. — Я увижу Иону. Я увижу мать. Я вернусь домой. Назло всем! Назло себе самому, будь я проклят!

Кинжал. Проворот. Яд.

Боги, до чего же!..

Потом левая рука отказалась служить. Прежде ему удавалось сжать ее в кулак и взять кисточку. Теперь — все, пальцы попросту не слушались. Правой рукой он вложил кинжал в левую и согнул пальцы на рукояти, привязал нож к ладони. Правой же нужно будет ввести клинок в рану. Левая послужит только рычагом, чтобы удержать нож, пока правая схватит кисть и нанесет зелье. Все действие занимало раза в два больше времени, чем прежде.

— Я выживу. Вернусь в Первую Зиму. Увижу сестру и мать. Отомщу за мой отряд. Я выживу!

Удар. Неудачный, неловкий. Второй удар, поворот. Правая рука тянется за соком, левая падает, нож выскальзывает из раны.

— Сколько еще нужно?.. Сколько вообще можно вытерпеть?.. Скоро ли край?.. — шепчет Эрвин, чувствуя слезы на щеках и губах. Вместе со слезами столь же соленая ярость наполняет рот. — Но я выживу! Отомщу всем! И Луису, и тому, кто его послал, и тем, кто убил моих людей. Всем вам, мрази, нелюди! Отомщу каждому из вас! За Теобарта и Томми, за кайров и греев, за Дождя и Леоканту. Проклятые твари, вы сполна расплатитесь за то, что мне приходится делать это с собою!

Удар кинжала. Поворот плеча-рычага. Задержать клинок под углом. Схватить миску. Влить сок в раскрытую рану. Ощутить, как яд прожигает дыру в груди. Дело сделано.

Я выживу.

Багровая тьма.

• • •

Императорский чайный салон — уютнейшее место во всем дворце Пера и Меча.

Роскошная, но небольшая лоджия. Стены — мозаика из малахита и янтаря, потолок — причудливый узор лепнины, оплетающий центральную фреску. Овальные окна выходят в вишневый сад. Сейчас он покрыт снегом, ветви костлявы и пушисты в одночасье. Камин потрескивает огнем. Сквозь слуховые отдушины стены доносится клавесинная музыка.

Быть приглашенным на чаепитие в лоджии — знак особого доверия его величества. Огромная честь даже для землеправителей и императорских советников. А уж для секунд-вассала владыки, каковым является молодой лорд Ориджин… Два года назад, когда Эрвин впервые побывал здесь, он так по-щенячьи гордился собою! Целый следующий вечер терзал слух своей тогдашней пассии Сюзанны рассказами о чаепитии. Стыдно вспомнить… Сейчас все иначе. Изящество места, избранность круга — теперь только фон. Есть дело, и важно лишь оно. Имеет значение лишь то, что будет сказано.

Его величество Адриан Ингрид Элизабет держит чашку всей ладонью — как пиалу. Он одет в белоснежную рубаху с черным бантом на шее и синий бархатный халат, пышные темные волосы перехвачены золотым обручем. На столе перед владыкой апельсин, нарезанный тонкими ломтиками, и крохотное пирожное — император не любит сладкого.

По правую руку от Адриана — генерал Уильям Дейви. Прекрасно, что он здесь. Из всех императорских советников и приближенных лишь сира Уильяма Эрвин рискнул бы назвать своим другом. К сожалению, когда Эрвин вошел, генерал встал ему навстречу, пожал руку и даже хлопнул по плечу. Тем самым он показал свое расположение к северянину, теперь любые слова генерала в поддержку Эрвина будут критически расценены владыкой.

По левую руку — леди Катрин Катрин из Шиммери. Собственно, она не шиммерийка — смуглая кожа, миндалевидные глаза, стройное тело западницы. И не очень-то