Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

— Гобарт-Синталь… — начал Хармон, но тучный сразу же перебил его:

— Чхать на корабельщика. Этот к делу не относится. Ты мне вот что скажи. Северная Принцесса — она все же знала о Предмете или не знала?

— Она, добрый господин, — осторожно ответил торговец, — ничем не показывала, что знает.

— Но ты все-таки решил, что она знает?

— Мне не верится, добрый господин, что у графа есть от нее какие-нибудь тайны.

— Хм.

Тут толстяк поднялся, обошел стол. Остановившись за спиной у Хармона, положил ему на плечи тяжелые ладони.

— А не может ли быть так, что это не Шейланд, а Ориджины продают Предмет? А граф лишь им пособничает?

— Я… я… не знаю, добрый господин.

— Да светлый день, что ты не знаешь! А как думаешь?

— Думаю… думаю, это вряд ли, добрый господин.

— Почему так думаешь?

— Леди Иона… она слишком… слишком благородна, чтобы торговать божьими дарами.

— Пх!

— И еще, ей было слишком наплевать на меня. Кабы продавали ее родовую святыню, она беспокоилась бы.

— Хорошо, молодчинка. — Толстяк потрепал Хармона по волосам, словно собаку. Торговец не удержался и вздрогнул. Тучный мужчина наклонился и прошептал ему в ухо — дыхание отдавало кислятиной:

— А твой этот воин, Джоакин, он откуда взялся?

— При чем здесь… — Хармон осекся, когда тюремщик сдавил ему плечи, вогнав указательные пальцы повыше ключиц. У него оказались на диво сильные руки. Хармон дернулся от боли. — Я нанял Джоакина в Смолдене! Сейчас расскажу, как все было!

Выслушав рассказ про потешный бой, мужчина оставил в покое Хармоновы плечи и вернулся на место.

— Этот Джоакин — он странный в чем-то?

Хармон слабо улыбнулся:

— Он, добрый господин, почти во всем странный. Легче перечислить, чем он не странный: дерется хорошо. А в остальном — посудите сами.

Он рассказал о Джоакиновых мечтах, о странице из «Голоса», о заранее придуманном дворянском гербе, о леди Аланис Альмере… Позабыл про искровый кинжал, но потом вспомнил, упомянул и его.

— Стало быть, ты нанял странного охранника с искровым кинжалом, — проворчал тучный тюремщик. И так это значительно у него вышло, что Хармона осенило.

— Вы думаете, Джоакин служит на сторону?..

— Нанял ты, значит, странного охранника, — повторил толстяк. — Этот охранник зачем-то с шейландовцами пособачился. Потом защитил тебя от мелкого лордика. Потом чего-то размечтался про замок и герб. Занятно выходит…

— Добрый господин, не верится мне в это…

— Да ну?

— Джоакин — он добрый малый… Глупый, горячий, голова в облаках… но добрый. Он даже разбойников в лесу не порезал насмерть, старался лишь ранить.

— Угу…

— Да и слишком у него башка всяким рыцарством забита. Разве смог бы он так ловко схитрить?

— Угу…

— И не знал Джоакин о Предмете, вот что! Кабы он служил графу, то мог бы сам привезти мне Сферу для продажи, незачем было в Уэймар ездить. А кабы служил кому-то другому — так откуда ему было в Смолдене знать, что именно мне граф поручит продать святыню, если я и сам тогда этого не знал? Я даже не знал, заеду ли в Излучину за письмом — это только по ходу решилось!

— Угу… — снова буркнул тюремщик и вдруг спросил: — А где сейчас этот Джоакин?

Хармон сглотнул.

— Я не знаю, добрый господин. Мы ведь повздорили перед самым… ну, перед тем как вы меня…

— Повздорили, значит?

— Верно. Он, Джоакин, шибко нос задрал: дескать, он — герой, а Хармон-торговец — отребье. Я ему не спустил, мордой натыкал. Он разобиделся и ушел. Так все было!

— Так было, значит?

— Да вы слуг своих спросите! Они когда в гостиницу пришли, там всех моих людей застали, а Джоакина-то и не…

Хармон осекся. Тьма! Проклятая тьма! Мои люди в гостинице — что с ними сделали?! Как же я не вспомнил раньше? Бедняжка Полли! Где ты, что с тобой?

— О чем подумал? — требовательно бросил тучный.

— Мои люди, добрый господин… Что с ними будет?

— От тебя зависит, дружок. И что с тобой самим будет — это тоже.

— Добрый господин, могу ли я спросить, они все живы? Там девушка была, Полли…

— Потрудишься как следует — выживут.

— Что мне сделать? Только скажите!

Тюремщик расплылся в неприятной ухмылке.

— Всякие есть мыслишки. Но ты сперва посиди еще недельку со своим новым приятелем, подумай — авось еще что полезное вспомнишь.

— К Джеку?! Добрый господин, смилуйтесь! Я не переживу еще неделю! Я не молод, тело стареет, силы уже не те! Вы убьете меня!

Тучный развел руками.

— Добрый господин!.. — Хармон рванулся вперед, собираясь упасть на колени. Его щиколотки были привязаны к ножкам стула, и он опрокинулся ничком, увлекая за собой табурет.

Тюремщик расхохотался:

— Шут бородатый! Ладно, я дам тебе фунт сухарей. Смотри, не сожри сразу же, а то еще лопнешь. Ну-ка, браток, выдай ему гостинец и отправляй к Джеку!

Давешний верзила с дубинкой — он сменил кожаный фартук на красную рубаху — отвязал Хармона от стула, поднял на ноги и надел на голову мешок.

Я пропал. Мне конец, думал Хармон Паула Роджер. Пахло сыростью и тлением. Стояла кромешная тишь. Слышно было, как по стене сбегают капли воды.

Он съел все сухари в тот же день, когда получил их. Сперва аккуратно разделил на семь горок — из расчета на неделю. Разложил вдоль чистой стены. Чистая стена — противоположная той, у которой сидит мертвец. В каждой горке вышло по пять сухарей, кроме последней — в ней было четыре. Если удовлетвориться пятью в день, то можно прожить неделю. Хармон принялся за первую горку. Размочил сухарь в тонкой полоске влаги, тянущейся по стене. Для этого пришлось прижать его к трещине на долгие минуты, поворачивая то одной, то другой стороной. Затем Хармон Паула сунул его в рот. Говорят, с голодухи даже редька слаще меда. Хармон убедился в обратном: сухарь не показался изысканным лакомством. Это был безвкусный кусочек хлеба, и он был чертовски мал. Сухарик упал в желудок, как в черную бездну, и исчез без следа. Голод ничуть не стал слабее.

Хармон размочил и проглотил второй, третий. Пропасть не заполнялась, а, напротив, становилась все более ощутимой и