Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Не вините наш век – того, что начато, уже не остановить; он в плену изобретений и может только идти дальше, и поэтому мы не в силах остановиться на создании горчичного газа[2]; наш век – век Прогресса, а наш девиз – «Только вперед!». Если же в этом маге не было ничего доброго, то почему не мог он быть тем, кто, выбрав удачный момент – много времени спустя после того, как жизнь перестала грозить чем-либо Рабу Ориона, – предал все наши страшные изобретения самой широкой гласности? Несомненно, это совершил какой-то злой дух – так почему бы не он?

Но он пока стоял молча; так давайте же вернемся к нашей истории. Возможно, именно неуклюжие усилия бедняги Мораньо подбодрили Родригеса настолько, что он нашел в себе силы возвратиться к окну, а может быть, он намеренно отвернулся от своего слуги, чтобы самому отыскать утешение; как бы там ни было, молодой человек снова посмотрел в окно, надеясь, что все им увиденное было лишь преходящим, недолговечным кошмаром, обрушившимся на мир, о благоденствии которого Родригес пекся бы и живым и умирающим. Он надеялся, что стоит ему заглянуть подальше в будущее, и мать-земля снова будет улыбаться, а ее дети снова будут счастливы. С этой надеждой Родригес и заглянул в мерцающее ультрамариновое стекло, заглянул в будущее, за те войны, о которых мы уже знаем. Но то, что он там увидел, заставило его с содроганием отвернуться.

И тогда молодой человек снова увидел, как Профессор улыбается одними губами, но была ли эта улыбка вызвана горькой насмешкой над собственной слабостью или же циничной радостью по поводу печальной судьбы мира, Родригес сказать не мог.

Хроника четвертая

О том, как Родригес посетил Солнечные горы

Профессор сказал, что в одном только любопытстве достаточно семян всяческого зла, которого с лихвой хватит, чтобы мы были навеки прокляты. Однако, продолжил он, если Родригес желает увидеть еще какое-нибудь творение могучего магического искусства, то все тайны Сарагосы – в его распоряжении.

А Родригес, какой бы глубокой ни была охватившая его печаль и каким бы сильным ни было испытанное им потрясение, не мог все же позволить себе позабыть об элементарной вежливости. Он поблагодарил Профессора и еще раз восславил сарагосскую науку, однако, поскольку его вера в людей и надежда на светлое будущее мира только что были серьезно поколеблены, его не интересовало ничто из того, на что мы обычно не прочь взглянуть, и он совсем не желал видеть никаких забавных трюков, которые обычно развлекают молодежь.

– Я был бы счастлив, сеньор, – ответил он Рабу Ориона, – увидеть любое из чудес – лишь бы оно отстояло как можно дальше от нашей несчастной Земли, – которое позволило бы мне расширить мои познания и еще раз воздать должное вашему несравненному искусству.

Профессор поклонился и задернул на окнах небольшие занавесочки, цветом своим весьма схожие с его плащом. Прежде чем занавеси совершенно закрыли стекла, Мораньо попытался заглянуть в правое, но Родригес удержал его.

«Сквозь это окно открылось достаточно, – подумал он, – чтобы нарушить спокойствие мира», – однако ничего не сказал Мораньо, а просто удержал его за руку, пока Профессор задергивал шторки. Когда они наконец полностью закрыли стекла, Родригесу показалось, что окна за розовато-лиловой тканью исчезли и что их больше нет в комнате, однако об этом он мог только догадываться по некоторым косвенным признакам.

Затем Профессор извлек магический жезл и подошел с ним к небольшому шкафчику – к своей кладовой чудес. Из оной он достал удивительные ароматные травы, склянки с душистыми маслами и чистой росой и вылил все это в особый сосуд – широкую, вырезанную из агата чашу, одиноко стоявшую на столе посреди комнаты.

Потом он поджег смесь, которая вспыхнула невысоким, стелющимся бледно-зеленым пламенем; над пламенем он взмахнул своим жезлом, казавшимся сгустком черноты. Мораньо следил за этими манипуляциями, как дети смотрят на бродячего танцора, который появляется накануне прихода Весны и начинает ходить от деревни к деревне с новыми танцами или песнями, которым он научился в Азии[3]. Родригес же просто сидел и ждал. Профессор тем временем объяснил, что нашим телам – и живым, и даже мертвым – запрещено покидать эту Землю, за исключением нескольких человек, чьи имена надежно скрыты. Душа человека, однако, может быть освобождена при помощи особого заклинания, и тогда ее – свободную – способен отправить в путешествие разум, обладающий достаточными для этого силами, перешедшими к нему от мудрецов древности. И эти путешествия, уточнил Профессор, ничуть не ограничены холмами Земли.

– Да хранят нас все святые! – воскликнул при этом Мораньо, а Родригес только слегка улыбнулся. Его вера принадлежала одним лишь святым небесным. Он удивлялся их чудесам, восхищался их деяниями и не тратил веру на прочие дива, – иными словами, он не поверил Рабу Ориона.

– Желаете ли вы совершить подобное путешествие? – спросил Профессор.

– Мне было бы весьма любопытно, – ответил Родригес, – увидеть еще один пример вашего замечательного искусства.

– А ты? – спросил маг у Мораньо. Этот вопрос, похоже, несколько встревожил прежде спокойного слугу, но он ответил, что последует за своим господином.

Тут же Профессор простер над огнем свой эбеновый жезл, приказывая пламени подняться выше. Потом, отложив жезл, он принялся водить над огнем руками, и пальцы его трепетали. Наконец Родригес и Мораньо услышали, как Профессор заговорил: его глубокий мелодичный голос медленно поплыл в воздухе, хотя казалось, что Профессор едва шевелит губами, целиком сосредоточившись на движениях рук. Звук этот был негромким, чуть слышным, словно доносился он из каких-то сказочных долин, расположенных бесконечно далеко от испанской земли. Казалось, голос Профессора напоен не столько магией, сколько сном – сном странника в неведомой стране или сном в сказочном краю, который длится и длится. Услышав его, наши путешественники невольно задумались об отдаленных странах, о фантастических путешествиях и о своих прошедших годах.

Они не понимали, что говорит Профессор, не знали даже, на каком языке. Родригесу сначала показалось, что Профессор использует мавританское наречие, но потом он догадался, что это, должно быть, тайный язык магов древности; Мораньо же просто удивлялся. Понемногу мелодия незнакомых слов усыпила обоих, и они перестали задавать себе этот вопрос. Родригесу уже грезился печальный ангел-скиталец, который ненадолго присел отдохнуть на какую-нибудь горную вершину посреди африканских просторов и который разговаривает с безлюдными землями, повествуя одиноким долинам о тайнах своей сказочной обители. Убаюкиваемый же Мораньо расставался с бодрствованием неохотно и с тревогой. Зеленое пламя поднималось все выше, дрожащие пальцы отбрасывали