Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Испании тоже была весна и когда я был строен и молод – а с той поры минуло уже лет двадцать, – в пору, когда должны были появиться первые бабочки и когда песни доносились отовсюду, я видел, как девушка босиком идет над ручьем среди цветов и собирает нежные анемоны…

Какой прекрасной казалась та неясная дева теперь, много лет спустя, и каким ярким и солнечным был тот далекий весенний день! Ведь Мораньо рассказывал о них не своими неуклюжими губами, – губы его оставались сомкнутыми в глубоком покое где-то за миллионы миль позади; он рассказывал Родригесу о своих переживаниях так, как это делают духи. Именно такая неопосредованная, прямая связь позволила молодому человеку достоверно представить себе те сияющие картины, что запечатлела память Мораньо: легкие и быстрые движения девичьих лодыжек, трепет весны, цветущие анемоны – такие большие, какими они никогда не были с тех самых пор, ястреба, неподвижно висящего в чистом воздухе, счастливую землю, голубые небеса, а между ними – сладкие грезы юности. Доведись тебе, читатель, увидеть грубо скроенное, тучное тело Мораньо, спящее в кресле в лаборатории Профессора, и ты никогда бы не сказал, что его душа хранит столь изящные, мирные и поэтично-пасторальные картины-воспоминания, которые предстали теперь перед Родригесом. Ни разу за всю свою жизнь этот простой человек не произнес и двух слов, которые хотя бы намеком указывали на то, что его думы напоминают собой туманные, как мечты, полотна Ватто[4]. Теперь же, когда в жутком и пустом космосе пред страшным ликом Солнца душа разговаривала с душой, Родригес ясно увидел всю прелесть и красоту того далекого дня, которая в свою очередь служила лишь бледным фоном, оттенявшим красоту одной молодой девушки, – увидел такими, какими они хранились в памяти Мораньо.

Как мне передать словами то, что без слов пропоет одна душа другой? Мы, поэты, можем состязаться друг с другом в умении подбирать пышные эпитеты, но, когда душа распахивает двери своей сокровищницы и извлекает на свет чистейшее золото, осиявшее собой весь ее земной путь, утешавшее усталое сердце и исцелявшее стертые ноги, все придуманные нами слова будут лишь плохим переводом.

Любовь, много лет назад витавшая над цветами Испании, нашла Мораньо; о ней не поведают слова, да они и не могут этого сделать: как озеро отражает плывущее в лазури небес облако, так и Родригес понял, почувствовал и пережил это воспоминание, явившееся из давно прошедших дней далекой юности Мораньо.

– И я грешил, сеньор, – продолжал Мораньо, – и должен был бы раскаиваться, но даже теперь, в этот грозный последний час, я не отрекусь от этого дня. Перед нами же, несомненно, ад, о чем и предупреждал меня святой отец.

Родригес попытался утешить Мораньо, прибегнув для этого к своему знанию астрономии, если, конечно, это можно назвать знанием. Разумеется, если бы он действительно что-то знал, он озадачил бы своего слугу еще больше, однако те крохи незнания, которые чудом задержались в его голове, оказались более чем пригодны для утешения. И все же Мораньо, которого долго учили ожидать в конце жизни именно этого огня, почти совсем потерял надежду; его душа не стала ничуть умнее, чем была на Земле, она просто освободилась от недостатков, присущих пяти несовершенным чувствам, и потому обрела способность наблюдать и самовыражаться так, как и не снилось лучшим художникам мира. Это было естественным следствием освобождения души от тела, однако ни ума, ни мудрости оно ему не прибавило; летя прямо в бескрайнее море огня, Мораньо каждую секунду ждал, что из раскаленной пучины вот-вот выскочит им навстречу сам Сатана. Не имея никакой надежды на будущее, он обратился к прошлому и вовсю наслаждался воспоминанием о давнем весеннем дне. Очевидно, такова была его еретическая, упрямая, не желающая раскаиваться душа.

Несмотря на то что безжалостное и свирепое море огня неуклонно приближалось, Родригес не испытывал страха, поскольку духи не страшатся никаких материальных опасностей, Мораньо же был испуган. Он боялся так, как дух может бояться духовного, ибо считал, что приблизился к владениям могущественного злого начала и что ареной предстоящей схватки с ним станет вечность. Этот страх был слишком велик, чтобы его могла выдержать бренная плоть. Возможно, дальнее эхо ужаса, накрепко сковавшего душу Мораньо, потревожило сон его расплывшегося тела, и не исключено, что все наши кошмарные сновидения питаются такими же далекими страхами.

Когда с того момента, как они покинули Землю, прошло десять минут и когда оба путешественника уже готовы были врезаться в самую середину бушующего пламени, маг, который управлял их движением с Земли, неожиданно остановил их в космосе над самыми высокими вершинами на поверхности Солнца. Там они зависли, словно два облачка, отставшие от своих товарищей и медленно дрейфующие между отрогами Альп, а внизу под ними вздымались и с грохотом рушились вселяющие ужас скалы, рядом с которыми и Атлас, и Тенерифе, и одинокая Кения показались бы неприметными холмиками. С каждым ударом, сотрясавшим основания солнечных гор, с их вершин срывались неистовые лавины расплавленного золота, которые с невообразимой яростью неслись вниз по пылающим склонам.

Путешественники видели, как под ними проносятся все новые и новые коронованные пламенем вершины, потому что Солнце – помнят об этом люди или нет – вращается; к счастью, колоссальная сила его тяготения, заставляющая планеты нестись по своим орбитам, не могла оказать никакого влияния на души, удерживаемые на месте силой могущественного заклинания, которое Профессор узнал в Сарагосском университете однажды в полночь, узнал от одного из наследников страшного рода, черпающего свои тайны из недоступного и неведомого нам древнего источника.

В очертаниях каждой горы есть что-то величественное, а горные цепи, проносившиеся внизу, были несоизмеримо больше любых гор, известных на Земле. Кроме того, они беспрестанно и с пугающей силой сотрясались, словно их коверкала и мяла какая-то неуправляемая сила.

Глядя на них и позабыв сады Земли, позабыв про весну, лето и ласковую благодать солнечного тепла, Родригес и Мораньо почувствовали, что целью Творения является зло! Столь потрясающая мысль может шокировать нас здесь, на Земле, где отлогие холмы сбегают к зеленым лугам или мирно глядятся в море, но там, среди объятых пламенем остроконечных пиков, Солнце отнюдь не казалось источником радости, света и жизни, а напоминало собой грозное стихийное бедствие, еще более страшное, чем непрекращающаяся война; средоточие жестокости и разрушений, гнева и ужаса, на которое нельзя смотреть без содрогания. Вот пронеслись внизу горы из меди, горящие вечным огнем и выбрасывающие на невообразимую высоту языки изумрудно-зеленого пламени. И железные горы, и горы из соли промчались мимо, грохочущие, вздрагивающие,