Рассказы 5. Обратная сторона - Мара Гааг

досталось: глаз заплыл, пару зубов выплюнул, да плечо своротило. Местные лекари нас обоих тут же и подштопали. Но с этого случая сделались мы с Испанцем уже врагами открытыми. Судьи следующим же утром нам взбучку учинили. Мол, меж собой как хотите, но чтоб турнир враждой своей не содрогнули. Я молча выслушал. Испанец тоже не прекословил, хотя со многими из судей держится запанибрата. Отчитали нас – мы и разошлись, не взглянув друг на друга, в разные стороны.

Испанцу наша с ним схватка на руку вышла. Барышни стали пуще прежнего его осаждать, а тот и рад осаде такой. Если раньше по борделям таскался, то теперь же в самых роскошных будуарах знатных дамочек уестествляет. Я без зависти это утверждаю, потому что двери этих будуаров и для меня широко распахнуты, но только я туда уже не ходок. Отбиваюсь от всяких прелестниц – как от простых девушек, так и заносливых графинь. Не верите? Да вот вам крест! Столько голов поотрубал, теперь вот и свою потерял. От Любаши.

Вышло так, что и мне пришлось окаянство содеять. Прибыла очередная «партия» преступников, а среди них была одна девица. Совсем молоденькая. Крохотная, хлипкая, с ручками-прутиками, утлой шейкой и птичьей головкой на ней. А глазища большие, печальные, долу опущенные. Смотреть на такую – одна жалость. А уж на эшафот вести – и того хуже. Я дознался, что приговорили ее за убийство дядьки родного. Снасильничал тот над ней, девчонка и не снесла – отравила паскудника. Теперь же и сама должна принять погибель.

Мужики мне рассказали, что Испанец взялся ее казнить. Будто бы сам распорядителей упросил назначить бедняжку ему. А тем что за дело? Хочешь – бери! Да только каждый, кто хоть немного знает эту каналью, разом скумекает, для чего ему эта страдалица понадобилась. Кому-то из мужиков он так и сказал, мол, дядьку своего, старого и уродливого, ублажила, ничего с ней не станется и меня ублажить. Терять, мол, ей теперь и вовсе нечего. И рассмеялся мерзкими смешками своими, шакальими.

Ночь девчонке осталась перед казнью. Ночь, в которую к ней в темницу явится ее второй в жизни насильник. Ну я и исхитрился: ринулся я к нашим лекарям и пожаловался на якобы свой недуг. Мол, от пищи местной, от нервяка и общего положения вещей сделалось моему нутру худо. И желудок варит плохо, и закупорило. Получил заветную склянку и в вино ее содержимое Испанцу тихомолком и вылил. А иначе как? Опять кулаками махать с ним? Это я завсегда пожалуйста, но нас уже пристыдили раз, да и не хочу я из себя прилюдно героя-спасителя корчить.

На утро распорядители загалдели, как перепуганные грачи. Один из участников, фаворит турнира, медвежьей болезнью мается, надобно его выступления промеж остальными распределить. Я этого ждал, потому девчонку-отравительницу себе сразу и выпросил. И проделал все деликатно – точно не человека умертвляю, а ребятенка пеленаю, пестую. Девчонка смиренно сдалась в мои руки, смиренно снесла свой «выход», даже как будто с молчаливой благодарностью. Жаль, что то немногое, что я мог для нее сделать, – это не усугубить ее бесчестья и достойно проводить туда, где всем нам однажды будет покойнее.

Испанец оправился от своей хвори и вернулся в состязание. Уж не знаю, допускал ли он мое вмешательство в свои богомерзкие планы, но никакой мести мне от него не последовало. Разве что скалиться и рычать стал в мой адрес чаще и поганее. А мне хоть бы хны, пусть косомордится!

Другое меня заботило. Понял я бесповоротно, что влюбился в Любашу без памяти. Сердцем-то я сразу учуял – оно словно разрослось, словно распирать стало в груди, наливаться силой и томлением. А теперь и голова, точнее то, что заместо нее осталось, кивает, да уверенными кивками, настоятельными. Понукает, дескать, давай, хозяин, действуй! Объясняйся, добивайся, ежели заартачится, завоевывай! Тянуть более уже не пристало, да и невмоготу. И вот решился я, что объяснюсь с Любашей, все ей выложу как на духу и всю серьезность своих умыслов подчеркну. Ожидал сподручной минуты. Которая вскоре и представилась.

Готовились мы все к очередному туру, суетились за подмостками, вооружались. Вдруг вижу: Любаша над топорищем своим пыхтит, что-то у нее с ним не ладится. Подошел я, кашлянул конфузливо, спросил, чем, может, подсобить могу.

– Заржавился, треклятый! – отдувается Любаша, кивая на топор. – И когда ж успел? И ржавь такая ярая, никак мне ее не одолеть.

Про ржавеющие «неожиданно» топоры мне уже не раз сказывали. То привычная подлянка на таком мероприятии, никого этим не удивишь. Но Любаша, как я уже упоминал, многим полюбилась, многие зауважали эту невозмутимую и могучую медведицу, а остальные, что злопыхали за глаза, связываться с ней бы не дерзнули. Кроме, пожалуй, одного небезызвестного нам мерзавца.

– Держи! – протянул я ей свой топор. – Мой черед нескоро, успею обтереть и подточить.

Любаша взяла топор и кивнула, как намедни на ярмарке. Сморит на меня прямо, губу пожевывает. Я все мнусь, перетаптываюсь. Кивнул ей тоже и собрался было уходить, как вдруг говорит она:

– Хороший ты, Йохан, мужик. Пошла бы за тебя, если б позвал.

Вот так я и «сделал» Любаше предложение.

Я давно приметил, что любое обстоятельство удачно складывается, когда от него толк и довольствие обеим сторонам. Мучился, ночи напролет все глаза в потолок высмотрел, голову всю поломал, перекрутил, не зная, как к любимой женщине подступиться, а Любаша и здесь отличилась. Я ведь тогда сразу и утвердился – слюбимся мы с ней навеки.

Я, как грошовый фантазер, воображал, как припадаю на одно колено перед Любашей аккурат на эшафоте, при публике. Чтоб церемониально, сердцещипательно – как дамы того любят. С цветами, с дрожащим голосом, но гордым станом, с пламенным взглядом и жаркими объятиями после заветного «да». И все ликуют, все радуются за нас. Тьфу, дурень! Такое вообразить! Впрочем, то не я, то моя распаленная фантазия. А вышло все самым наилучшим и естественным образом. Без идиотического пафоса и лишних присловий. Посему Любава – моя женщина, даденная мне и никому более. Судьбою ли, Богом ли, жизнью ли, самой смертью – мне неведомо, но вписано это где-то, точно знаю.

Мы порешили таиться перед остальными до окончания турнира. Ни к чему нам ни огласка, ни козни какие негаданные, ни канитель лишняя. Украдкой сходились на короткие свидания, где молча держались за руки, как зеленая молодь, и молча же содействовали друг другу в предстоящих испытаниях.

Прошли мы их достойно. А испытания, надо сказать, выпали нам суровые. Одно из таких мы оба помнить будем до скончания