Двуликие (трилогия) - Анна Шнайдер

если эльф выпьет подобное зелье, то обязательно женится. Я жениться не собирался, оставил ей только хорошую сумму денег и сказал, чтобы не выдумывала больше и ничего никому не подливала. И уехал.

Да… что-то такое я и подозревала, но всё равно было больно и стыдно за себя. Получается, у меня и повода-то не было мстить отцу, он не бросал мою кровную маму. Она просто была глупой и наивной девушкой, возможно немного подлой, раз решила обманом выйти замуж за эльфа. Ох…

Захотелось попросить прощения, но вместо меня вдруг извинился отец:

— Прости, Шани. Я совершенно не подумал о том, что она может забеременеть. Одна ночь, кроме того, я не помнил абсолютно ничего, оттого мне казалось, что это всё чья-то дурная шутка. Если бы твоя мама… то есть если бы Триш не закрыла кровный поиск, как только ты родилась, я через небольшое время почувствовал бы тебя. Но она заблокировала подобную возможность.

— Ещё один мамин грех, — усмехнулась я, и Дрейк взял меня за руку.

— Нет. Она не знала, о каком эльфе идёт речь, а та девушка, судя по всему, подала эту историю под другим соусом. Триш думала, что защищает тебя. Поэтому не надо, не вини её.

— Да я и не виню больше, — призналась я. — После случившегося в пятницу я перестала на неё сердиться. Знаешь, мне всегда казалось, что уж я-то вряд ли смогу так напортачить, как мама. А я… взяла и предала человека, которого люблю. И из-за чего? Просто из-за страха. Где я, а где… — я прерывисто вздохнула: произнести «император» было выше моих сил, — …он?

Отец промолчал, только обнял и погладил по голове, утешая. И так было правильно, мне сейчас не нужны были слова. Они бы только ещё сильнее разожгли моё отчаяние…

Утром во вторник Дрейк предложил заняться учёбой, и я согласилась. Тем более что накануне я сказала Дин связаться с кем-нибудь из целителей и попросить поделиться конспектами по профильным предметам. Вечером друзья принесли и копии конспектов, и несколько моих учебников, так что теперь мне было чем заняться.

В целом наиболее катастрофическая ситуация должна сложиться с боевой и прикладной магией, где желательно не только читать учебники, но и практиковаться. В целительстве тоже есть подобные моменты, но сейчас их гораздо меньше, проще будет догнать.

— Я буду показывать тебе заклинания, — сказал отец, когда я озвучила свои сомнения. — А ты станешь тренироваться. Просто будешь оттачивать движения и жесты.

— Без силы? — удивилась я, и он кивнул.

Первое занятие по боевой магии, устроенное по такой схеме, мне понравилось хотя бы потому, что не было видно моих косяков. Дрейк держал мои руки, но колдовал сам, а потом просил меня повторить движения. Корректировал и снова просил. Насколько это всё эффективно, мы узнаем, только когда я смогу жить без браслетов, но он верил, что у меня после таких тренировок быстрее получится освоить программу.

Вечером я самостоятельно занималась зельями, биологией и целительством, читала конспект по прикладной магии, страшно завидуя однокурсникам, которые слушали, как всё это на лекции говорит Эмирин, а я только читала с листочков. Скорее бы покинуть лазарет и хотя бы ходить на занятия! И пусть тоска по Норду не покидала меня, я больше не желала умирать. Мне хотелось бороться и победить. Сдать экзамены, окончить академию, стать хорошим целителем. Он тоже хотел бы этого, я знаю. Поэтому я собиралась стараться изо всех сил — ради него, ради отца, ради дальнейшей жизни.

Я думала об этом, стоя у окна палаты и глядя на улицу. Кажется, там начало стремительно холодать, потому что листья с деревьев полетели интенсивнее, обнажая тёмные хлёсткие ветви. Они агрессивно качались — дул нешуточный ветер. В лазарете было тепло, но я всё равно поёжилась, отвернулась, чтобы захватить с постели шерстяную шаль, которую накануне принёс Дрейк, — и тут дверь палаты распахнулась. Луч света мазнул по лицу, на мгновение ослепив меня, я зажмурилась, а когда открыла глаза, то покачнулась от неожиданности: в шаге от меня стояла ректор. И держала на руках Хель.

— Мр-рм, — услышала я негромкое, и кошка задёргалась, выворачиваясь из объятий Эмирин. Ректор засмеялась и выпустила её. Хель тут же метнулась ко мне, прыгнула — и я поймала её в воздухе, прижала к себе, пряча лицо и ощущая, как из глаз непроизвольно начинают течь слёзы.

— Теперь она твоя, — тихо сказала Эмирин, пока я, почти неслышно всхлипывая, рыдала, уткнувшись в Хель. — Я думаю, это будет справедливо.

— Вы так считаете? — прошептала я, чувствуя острые коготки на своём плече. — Вы отдаёте мне Хель, которая любит его всего, без оговорок, а я… я — предательница.

— Вовсе нет, Шайна. Ты всего лишь сделала выбор.

— Неправильный…

— Возможно, — не стала отрицать она. — Но это не предательство. Предают после того, как делают выбор.

Я вздохнула, поднимая голову, но не выпуская кошку из рук. Она так уютно устроилась у меня на груди в области сердца, что умудрялась согревать его. Топила лёд, попавший в кровь и отравивший её могильным холодом.

— Почему вы не хотите оставить Хель Дамиру? Он же наследник, а я — никто.

Эмирин смотрела на меня, улыбаясь грустно и понимающе — впрочем, она почти всегда так улыбалась, но в этой улыбке, как и в выражении глаз, не было ничего снисходительного.

— У Дамира есть волчица. Ещё и кошка ему ни к чему.

Сказано это было с таким задорным ехидством, что я тоже улыбнулась. И почти сразу почувствовала стыд. Как я могу улыбаться, когда после его смерти не прошло и пяти дней?..

— Шани, Шани… — Эмирин покачала головой. — Я не способна читать мысли, но сейчас они написаны на твоём лице. Не стоит казнить себя за улыбки и любую другую радость. Это — тоже не предательство. Ты живая и не можешь не улыбаться. Да и он не будет рад, если ты навсегда станешь угрюмой.

— Я понимаю. Просто… — Я на секунду зажмурилась, а потом выпалила: — Эмирин, что мне делать? Скажите. Пока я занимаюсь учёбой или разговариваю с друзьями, ещё ничего, но потом, стоит остаться наедине и начать думать, как меня разрывает пополам от боли. Так теперь будет всегда? Вы давно живёте, вы должны знать точно, у вас же умирали близкие, да? И Триш, и ваш ребёнок…

— Да. — Она перебила меня, кивнув, преодолела последний разделяющий нас шаг и произнесла, погладив меня по щеке: — Поможет только время, волчонок. Много-много времени. Боль притупится, станет менее яркой,