Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

хотелось слушать. Красота была в словах, прежде Чарой неизведанная. Ней тоже умел говорить красноречиво, но не искренне, с игрой; Новичок же — от чистого сердца. Он звал ее «миледи», и было смешно… но и приятно тоже, ведь Новичок не смеялся над нею. Он скакал — и хотелось бок о бок. Смотреть краем глаза, как он держится в седле, как горячит коня, натягивает поводья. Все манеры, вся школа езды — чужая, неправильная… но по-своему очень изящная. Он делал глупости — ронял угли на сапоги, путался в узлах, ломал ногти, пытаясь их подстричь, — и тут тоже хотелось быть рядом. Смотреть, добродушно посмеиваться, зная, что эта неловкость — оборот великого мастерства в чем-то другом.

Наконец, эта девчонка — дочь лекаря… Если бы ганта не согласился отпустить ее, то Новичок, наверное, махнул бы рукой: «Ну, и ладно. Хвост с нею…» Любой шаван сделал бы так. Но из его несходства с шаванами вытекала надежда: а что, если б не махнул? Что, если б выхватил меч и глупо бросил на кон собственную жизнь? Как парой минут раньше мечтала сама Чара — но рассудительно удержалась.

Словом, всю последнюю неделю она искала поводов побыть рядом с Новичком и свирепела от тщеты усилий. Просто так, без предлога, интересоваться чужаком было не с руки, а предлогов находилось мало. Поболтать? Так она не умелец. Предложить помощь? Без его просьбы унизительно, а он не просил. Попросить помощи? Глупо, ведь все бытовые штуки она умеет лучше него. Вот если бы дошло до схватки, Новичок показал бы мастерство, а Чара — свое. Но боев не было… Порой Чара подходила к нему и спрашивала что-то, лишь бы завязать разговор.

— Ты какое любишь мясо?

— Употребляю всякое, но предпочитаю курятину: она легка и не утомляет мозг.

Или:

— Умеешь стрелять?

— Да, но много хуже вас, миледи.

— Откуда знаешь?

— Вижу по вашему разрезу глаз и силе в ваших пальцах.

Или:

— Бывал на Севере?

— Доводилось.

— Видал медведей? А кайров?..

— Да, миледи, но вынужден вас разочаровать: и медведи, и кайры — редкость. Овцы с пастухами — вот истинные северяне.

Всякий раз до того веско звучал его ответ, что Чара терялась, о чем еще спросить. Хмурилась и уходила, а чего действительно хотелось — так это толкнуть его в бок или дать подзатыльник, чтобы не умничал и поговорил по-человечески. А еще мог бы сам спросить ее о чем-то! Или просто взять и рассказать что-нибудь длинное, чтобы она послушала. С другими-то болтает без умолку, даже с Колдуном!.. А с лучницей — нет. Чем она так ему плоха?!

Зорко присматривая за Новичком, Чара открыла то, чего пока не заметили другие: он обладал умением располагать к себе людей. Гурлах и Косматый злились на Новичка за унизительные ушибы, но уважали: превосходя их в мастерстве, он сохранял вежливость. Гирдану нравилась его посадка в седле, Колдуну — остроумие, ганте Бираю — наглость и жажда наживы. Пожалуй, не от страха перед Колдуном ганта до сих пор щадил Новичка. Скорее, видел в нем ценность, возможно — будущего лучшего своего всадника.

Кто явно недолюбливал Новичка, так это Хаггот и Неймир. Хаггот имел на то очевидную причину, а вот Ней… Его Чара не могла понять. Ведь Новичок — такой же хитрый сорвиголова, как сам Неймир! Тоже отличный мечник и знаток земель, и смельчак. Лишь одна разница: Новичок — чужеземец. Ну, и что такого? Чужеземец — зато хороший человек.

• • •

Монетка крутанулась в полете: перо — лицо — перо — лицо — перо, — и упала ликом Праматери кверху. Колдун сказал:

— Дамочка и Новичок — добро пожаловать в Лаксетт.

Новичок кивнул, Чара поднялась на ноги. Ней тоже вскочил.

— Она никуда не пойдет. Я вместо нее.

Колдун уставился на Нея:

— Это как? Светлая Агата выбрала Чару. Ты же не станешь спорить с Праматерью!

— Чара не пойдет в разведку… с этим.

— Почему? — спросила Чара.

— Почему? — спросил Колдун.

— Я ему не доверяю.

— Ты имеешь право не доверять кому угодно, — согласился Колдун. — А я имею право ссать толстой струей на твое недоверие. Те, кого я выбрал, пойдут или в разведку, или на Звезду.

— Меня прельщает первый вариант, — сказал Новичок.

— И меня, — сказала Чара.

Ней глубоко вздохнул, раздувая ноздри, мотнул головой — и сел на место.

— Ладно, лысый хвост. Пусть будет так.

Лаксетт торчал на холме, островерхий и многозубый, как гребень. В отличие от прочих городов, где побывал отряд, Лаксетт целиком опоясывала внушительная стена, усыпанная башнями. Выше городских стен краснела цитадель, на шпилях которой белели лоскуты флагов.

Дорога шла от леса вниз, а после снова вверх — к городским воротам. До них оставалось меньше мили. Солнце клонилось к горизонту, размазывало по дороге длиннющие тени двух всадников, заливало багрянцем громаду цитадели.

Чара спросила Новичка, с обычной неловкостью пытаясь завязать разговор:

— Почему он красный, этот замок?

— Мы в герцогстве Альмера, миледи. Оно недаром прозвано Красной Землей: излюбленный материал здешних зодчих — кирпич из красной глины.

— Значит, замок — из кирпича?

— В Альмере и Короне такие часто встречаются.

— Постой, откуда вообще замок? Мы брали банки только в вольных городах. Теперь уже нет?

— Некоторые вольные города располагают замками, оставшимися от прежних лордов. Но в случае с Лаксеттом миледи права: этим городом владеет феодал. Наш Колдун поступил мудро: изменил тактику выбора целей, чтобы запутать возможных преследователей.

— Угу…

Чара мучительно не находила, что сказать еще. Рядом с Новичком будто язык отнимался: его слова звучали как-то… исчерпывающе, вот как. К ним ни прибавить, ни отнять. Но он, как на зло, искоса глядел на нее и словно ждал ответа. Никогда прежде Чара не думала, что разговор может представлять столько трудностей.

Вдруг на ум пришел вопрос, который давно хотелось задать:

— Новичок, почему ты все время говоришь мне «вы»?

— Это знак уважения. В центральных землях на «ты» обращаются к самым близким, либо к тем, кого не уважают.

— Я уважаю тебя! — воскликнула Чара.

— Знаю, — кивнул Новичок. — А Колдуна?

Она придержала коня.

— Ты это о чем?

— Вы говорили, что не можете уйти от него. Я спрашиваю: почему? Какая веревка держит?

— Много