Немертвые самураи - Баптист Пинсон Ву

только потому, что он чувствовал себя глупо, надевая его рядом со всеми своими спутниками, одетыми в кимоно, мантии и хакама. Он знал, что они правы, это только замедлит его продвижение вверх по горе, но стрелы и дротики будут отскакивать от него, и это стоило дополнительного пота.

— Подожди, — сказал он, окликая девушку Цуки, которая, идя впереди, казалось, немного отстала для его удобства. — Подожди секунду, пожалуйста. — Он оперся локтем о сосну, чтобы не упасть, но девушка, когда обернулась, выглядела свежей, как утренняя роса.

— Мы только начали восхождение, Хонда-сан, — сказала она. — Ты уверен, что хочешь носить все это?

— Это не гонка, — ответил Тадатомо, отталкиваясь от дерева, чтобы продолжить движение. — Знаешь, эта проклятая катана все еще будет там, даже если мы не будем торопиться.

— Ага! — усмехнулась старшая сестра. — Значит, ты признаешь, что она проклята.

— Да, за то, что заставила меня взобраться на еще одну гору, — ответил самурай.

— Не будь избалованным ребенком, — сказала она. — Она не такая крутая, и мы даже не так быстро идем.

Он уже собирался вытащить катану из ножен и использовать ее как трость, но образ отца, укоризненно качающего головой, помешал ему это сделать. Старый ублюдок никогда бы не позволил ему опозорить такой священный клинок.

— Избалованным ребенком, клянусь моей задницей, — сказал Тадатомо, кряхтя от усилий, чтобы перешагнуть через торчащий корень. — Тебе бы тоже пришлось нелегко, если бы… — Он хотел было списать все на свои доспехи, но доспехи онна-муши выглядели еще тяжелее.

— Если бы я тоже была старой? — ответила она, ухмыляясь, как дьявол, скрестив руки на внушительной груди. Мушкетер, стоявшая рядом с ней, рассмеялась в ответ на колкость, хотя ее хихиканье прозвучало не очень убедительно.

— Я не настолько стар, — сказал Тадатомо.

— Нет, ты старый, — ответил Микиносукэ, пробегая мимо него легкими прыжками, как горный козленок.

— Значит, как и твой учитель, — сказал самурай. Мусаси в этот момент шел рядом с ним, взбираясь на гору в своих высоких сандалиях-гэта с такой легкостью, словно прогуливался вокруг озера. — Подожди, сколько тебе лет, Мусаси?

— Я родился в одиннадцатом году эпохи Тэнсё[12], — ответил воин.

— Ты на два года моложе меня? — Тадатомо усмехнулся с искренним удивлением. На его взгляд, Мусаси Миямото выглядел намного старше, но такова была награда за жизнь странствующего фехтовальщика. Великий мастер был худощав, крепок и загорел, как старая кожа, хотя всю свою жизнь ездил верхом, ел и пил больше, чем нужно. Тадатомо внезапно почувствовал слабость. И смущали его не только физические различия. Мусаси был близок с ним по возрасту, но их репутация не могла быть более разной. Один взлетел снизу, другой упал с высочайшей вершины.

— Ронин, — крикнул Тадатомо, — а как насчет тебя?

— Мне уже тридцать четыре, — ответил одинокий воин, прежде чем добавить непринужденно: — Старик.

Даже угрюмый Ронин смеется над ним, понял Тадатомо, когда остальные засмеялись.

— Не могу поверить, что я самый старший в этой группе, — сказал он, качая головой.

Киба спрыгнул с дерева, на которое Тадатомо собирался опереться, приземлившись как кошка и сразу выпрямившись. Тадатомо не мог видеть сквозь маску демона, но то, как синоби наклонил голову, заставило его поверить, что тот тоже осуждает его.

— Давай, — сказал Тадатомо, — скажи мне, что тебе чуть за двадцать, а я просто старая иссохшая черепаха.

— Мне шестьдесят пять, — ответил синоби.

— Ха-ха, — фальшиво рассмеялся Тадатомо. — Подожди, ты серьезно?

Демон-синоби не ответил. Вместо этого он сделал ненужное сальто назад и, подтянувшись на ближайшей ветке, исчез среди деревьев.

Самурай с трудом продолжил свой путь, глядя в спину своим товарищам, которые, казалось, не понимали, насколько круто поднимается гора. Он увидел лунообразный наконечник копья Дзэнбо, промелькнувший справа от него, и услышал, как под ногами монаха хрустят сухие листья. Монах тоже дышал легко и, казалось, был доволен собой.

— Что? — нервно рявкнул Тадатомо. — Ты собираешься сказать мне, что возраст — это иллюзия, а я всего лишь отражение своей испорченной души или что-то в этом роде?

Улыбка Дзэнбо от его слов стала только шире.

— Ты не старый, Хонда-сан, — ответил слепой монах. — Ты такой, каким видишь себя сам.

— Дай мне передохнуть. Я просто устал. Плохо спал в этой ужасной деревне.

— Ты никогда не был виноват, не так ли? — спросил монах, когда его добродушная улыбка исчезла.

Тадатомо внутренне вскипел. Кто он такой, чтобы отчитывать его, как ребенка?

— Я собираюсь надрать твою слепую задницу, ты знаешь об этом? — спросил самурай между двумя громкими вдохами.

— Сначала тебе придется меня поймать, — ответил монах, и не успел самурай опомниться, как Дзэнбо перехватил копье и использовал его тупой конец, чтобы проверить путь впереди. Его шаг увеличился как в длину, так и в скорости, и слепой монах, казалось, почти поплыл через лес, в то время как Тадатомо едва мог идти.

Он провел рукой по выбритой части головы и стряхнул с нее пот. Слова Дзэнбо почему-то не выходили у него из головы. Они вернулись и образовали петлю. Ты такой, каким себя видишь. Ты никогда не был виноват, не так ли? Что монах знал о жизни? Он рос в монастыре, каждый день следовал одним и тем же ритуалам, никогда не думал самостоятельно, и слепому монаху было легко по сравнению с ним. Тадатомо, с другой стороны, был сыном Тадакацу Хонды, самурая из самураев, и каждая прожитая минута была борьбой с тенью отца. Давление, которое оказывает на него фамилия, постоянные рассказы о славе его предков; он с детства жил с ними, висящими над головой. Он заслужил немного сочувствия, и он устал, черт возьми! К черту этого монаха, сказал себе Тадатомо, и к черту их всех!

Он поднял голову, чтобы выругать своих попутчиков, но поблизости никого не было. Они ушли вперед, и, хотя Тадатомо молча сосредоточился, он не услышал ни единого звука шагов. Он посмотрел вверх, пытаясь разглядеть синоби, но не увидел ничего. Нахмурившись, он немного прибавил шагу, выбирая путь, чтобы избежать корней и поваленных деревьев.

Его икры были словно из мрамора, а огонь в легких вызывал во рту привкус меди, но он продолжал двигаться. Тишина леса заставляла его нервничать, и, когда он замедлял шаг, чтобы найти своих товарищей, то слышал только вой ветра и стук собственного сердца в висках. От земли поднялся туман — признак того, что он приблизился к низко висящему облаку, кружащему над горой. Внезапно почувствовав холод, он натянул шлем на голову, чтобы хоть немного согреться. Вскоре от добавочного веса у него заболела шея, а струйка