Художник - Джек Тодд

будто он лучше всех всё знает. Холодный, пронзительный и уверенный. Аманда понимает, что и правда знает. Он знает о ней даже больше неё самой. — Но если попробуешь удивить меня таким образом ещё раз — я буду разочарован. Очень. Глубоко. Разочарован.

Слова бьют по ней сильнее хлыста, каким он может её отхлестать. Пронзают глубже любой иглы, какую он может в неё вонзить. Где-то там, глубоко в душе ей вовсе не хочется его разочаровывать.

— Как скажешь, — она усмехается и заканчивает фразу неожиданно даже для самой себя, — мастер.

Чужое сердце больше не бьётся. Извлеченное из грудной клетки оно выглядит безжизненно и… одиноко. Аманда смотрит на него и понимает, что смотреть на человеческое сердце — настоящее — вовсе не противно. Ему просто не хватает деталей.

Ей хочется видеть его другим, хочется нанести несколько узоров скальпелем, добавить тычинки — точно такие же, как у настоящих паучьих лилий. В её памяти ещё живо воспоминание о том, что их он обычно творил из конечностей. Из пальцев. Она понимает, что своими руками может лишь пустить орган на лоскуты.

Ей не хватает знаний. И опыта.

— Молодец, дорогая, — он ухмыляется и заставляет её подняться на ноги.

Аманда понятия не имеет, что делает его ухмылку такой довольной — результат или её случайная оговорка. Ей никогда не хотелось звать его так. Она уверена, что просто ошиблась и вместо очередного оскорбления произнесла… это.

— А теперь будь хорошей девочкой, останься рядом и просто посмотри, — он хватает её за надетую на шею цепочку и тянет на себя. У них ощутимая разница в росте, несмотря на то, что он заставляет её носить туфли на каблуке, и это движение выглядит почти угрожающе. Его шепот звучит и того хуже. — Терпеть не могу, когда меня отвлекают от работы.

И она смотрит. Завороженно наблюдает за тем, как он, стоя перед высоким операционным столом, орудует скальпелем, подобно настоящему художнику. Его движения изящные и отточенные — Аманда начинает думать, что её невероятная тварь занималась этим так часто, что все линии, все взмахи давно доведены до автоматизма. Какая тварь? Ей приходится тряхнуть головой и растрепать собранные в простенькую прическу волосы, чтобы отогнать в сторону эту мысль.

Просто тварь.

Её удивляет, что даже спустя четыре года, проведенные в тюрьме, он не потерял навык. Его руки, его пальцы — длинные пальцы художника — двигаются так быстро и так легко. Она видит, какой выходит изувеченная плоть из-под его руки — идеальные линии, читаемые формы и никаких лишних деталей. Она выходит совершенством.

У Аманды перехватывает дыхание. Стоя поодаль, она делает короткие шаги в его сторону, пытается заглянуть ему через плечо и громко, тяжело и часто дышит. Ей нужно прикосновение этих пальцев. Нужен взгляд его темных, сверкающих в полутьме глаз.

Запахи сырой плоти и крови заставляют её дрожать. Её не смущает даже примешивающийся к ним запах человека — её уже добрых полгода совсем не волнуют смерти.

Она смущает себя сама.

— Тебя это так заводит? — чудовище оборачивается к ней резко, смотрит на неё с насмешкой и явно издевается. На его лице блестят редкие капли крови, а на губах застывает паскудная — самая его отвратительная — ухмылка. — Знаешь, иногда даже я задаюсь вопросом о том, что же творится в твоей голове.

Аманда для него — открытая книга. Она смотрит за тем, как он стягивает свои перепачканные в крови белые перчатки и не может отвести глаз от его пальцев. Никогда до этого дня она не обращала на них столько внимания.

Они могут стать частью прекрасной композиции. Они могут свести её с ума. Её мысли судорожно перескакивают с одного на другое.

— Нет, дорогая, — он останавливает её коротким движением руки, когда она тянется к нему, и нажимает ладонями на её плечи. И по одному только тону его голоса она может сказать, что ей придется играть по его правилам. — На колени. Ты не получишь ничего из того, чего тебе так хочется, пока не научишься терпеть.

И Аманда слушается. Ей некогда сопротивляться, она не желает тратить время на бессмысленную борьбу, в которой так или иначе проиграет. Ей нужно хоть что-то или в конце концов её откажется слушаться собственное тело. Или рассудок.

Пусть это жуткое существо даст ей хоть что-нибудь, если не свои невероятные пальцы.

— Моё терпение тоже не бесконечное, — она чувствует его пальцы в своих волосах и понимает, что от её прически скоро не останется и следа, а на платье проступят следы крови. И за это он тоже её накажет. Плевать.

Подрагивающими руками она расстегивает его темные брюки и покусывает свои и без того искусанные губы. В жизни она сталкивается очень со многим, но никогда не делает ничего подобного — не чувствует во рту солоноватого привкуса чужой плоти и не задыхается от размашистых, глубоких движений.

Он никогда её не жалеет. Аманда об этом и не просит. Кашляя, она едва не закатывает глаза от странного, такого неправильного удовольствия. Ей больно. И ему, когда она случайно задевает его зубами, наверняка тоже — она чувствует, с какой силой он стискивает её волосы у самого затылка каждый раз, когда это происходит. Ей не должно быть приятно. Она должна чувствовать себя униженной.

Аманда же чувствует себя блаженной. Чувствует себя так, словно так и должно быть. Даже тогда, когда всё-таки давится под напором его движений, когда у неё дерёт от жгучей боли горло. И даже тогда, когда окровавленной рукой вытирает с лица остатки его поганого семени, делая лишь хуже.

— Тебе идёт, — он ухмыляется. Тошнотворно.

— Иди к чёрту, — она замолкает на мгновение. Только на мгновение. — Мастер.

Воображаемый друг

— Рейнард, не вздумай сразу же ставить на ней крест, — тяжело вздыхает Эвелин Гласс, глядя на своего мужа. Его брови недовольно сведены на переносице, губы поджаты — ещё немного и сомкнутся в едва заметную на лице бледную линию. Она видит, что он злится.

Сегодня они с их тринадцатилетней дочерью впервые посетили психотерапевта. В глазах Эвелин повод незначительный и глупый — девочка, как и многие дети, общается с воображаемыми друзьями. Детская непосредственность, буйная фантазия, совсем иные взгляды на мир, нежели у взрослых и сформировавшихся личностей, — всё это позволяет детям придумывать себе не только друзей, но и целые миры. Пусть и в тринадцать лет.

К сожалению, Рейнард оказался с ней не согласен. Аманда без задней мысли рассказала ему о своем друге по имени Ларри, с которым общается едва ли не каждый день, и даже поделилась их любимыми темами для разговора. Эвелин жалеет, что упустила этот момент из виду — зная об отношении своего мужа к любым психическим отклонениям, она вполне могла остановить дочь — и не успела сгладить ситуацию. Психотерапевт, к которому они привели Аманду, занял его сторону.

— Ты в своем уме, Эвелин? — раздраженно бросает Рейнард в ответ. Кажется, что ещё мгновение и он закатит глаза и стукнет ладонью по столу, за которым сидит, но ничего так и не происходит. Он лишь тяжело выдыхает и поглядывает в сторону гостиной, где остаётся сидеть Аманда. Вместе со своим воображаемым другом. — Врач утверждает, что это психотические фантазмы — один из симптомов, какой при отсутствии должных наблюдения и терапии может рано или поздно перерасти в шизофрению. Я не потерплю ещё одного ненормального в своём доме, даже если это моя дочь.

— Может перерасти, а может и не перерасти, — она улыбается ему и старается успокоить. Рейнард излишне категоричен и не понимает, что рубит сплеча, опираясь лишь на свои эмоции и негативный опыт.

С его бабушкой до её смерти они никогда не виделись. Она может судить лишь по тому, что Рейнад рассказывал ей сам — её муж не единожды говорил о том, что та, поддаваясь голосам в своей голове, пыталась убить собственного сына и в один момент подняла руку и на внука. Вот только между его бабушкой и их дочерью Амандой — огромная пропасть, о которой сказал им даже психотерапевт. Да, склонность к заболеванию может быть наследственной; да, её фантазии выходят — совсем немного! — за грань разумного, но она никому не причиняет вреда.

И не причинит. В этом Эвелин точно уверена. Аманда — спокойный и светлый ребенок, она и мухи не обидит.

— Ты же слышал доктора Салливана — с такими состояниями у детей легко справиться, а значит она будет точно таким же ребенком, как и все остальные. Да, тринадцать лет — это немного поздновато для воображаемых