Художник - Джек Тодд

ощущения. Ей страшно представить, что её жизнь находится в чужих руках — даже тогда, когда это давно стало реальностью. Мастер — чудовище, черт возьми! — может покончить с ней в любой момент, когда сам этого захочет. Она даже сопротивляться не станет. Может, совсем немного, пока желание подчиняться не возьмёт верх над всеми остальными. В глубине её души слово «хозяин» вызывает странный, почти благоговейный трепет. Её чудовище. Её хозяин. Её мастер.

В какой-то момент это становится для неё истиной. Как мысль о том, что люди — всего лишь холсты. Какие-то лучше, какие-то хуже, а на каких-то не хочется и смотреть. Аманда не понимает, когда все его мысли — она точно знает, что те ей не принадлежат — превратились в её собственные.

Она становится его сомнительного качества копией, протеже. Хочется ли ему создать из неё свое подобие? От одной мысли об этом её трясёт. Никогда ей не стать такой же, как мастер.

Чудовище! В порыве злости Аманда вскакивает на ноги и отбрасывает ошейник в сторону. Цепочка звенит, ударяясь о стену и серебристой змеей валится на пол у самой входной двери. Дыхание учащается и теряет свой привычный ритм.

У неё не выходит звать его чудовищем. Больше нет. Её к нему ненависть трансформируется во что-то уродливое, болезненное и странное.

«Ты никогда не ненавидела меня по-настоящему, — его шепот ничем не отличается от настоящего. Хватит. Хватит! — Тебе с самого начала хотелось быть рядом. Не пора ли самой себе в этом признаться?»

— Заткнись! — она отвечает ему вслух, когда её терпение наконец лопается. Хватается за голову, запускает пальцы в волосы и покусывает губы.

Этого не может быть. Она не становится его послушной игрушкой, правда? Она всё ещё терпеть его не может, просто их интересы совпадают. Ей просто нравится быть рядом. Нравится видеть как в глазах погибающих людей проскальзывает непередаваемо прекрасное сияние. Нравится учиться. Нравится подчиняться.

Звучит ещё хуже. Аманда с силой пинает ножку кровати. Она сама себя раздражает — своей привязанностью к этому проклятому ублюдку, неважно, чудовищем она его зовёт или мастером. Как он это делает? Чем её так привлекает? В нём нет ничего особенного, кроме…

Кроме него самого. Он весь — особенный, и ей никогда не найти другого такого человека. Никто не станет исполнять её желания раньше, чем она о них заикнётся. Никто не догадается о том, что это её собственные желания даже раньше неё самой.

Аманда оседает на пол, прижимается спиной к стене. Рядом с ней сиротливо блестит цепочка от ошейника, и она невольно тянется к нему, вновь берет в руки. Он правда считает, что она заслуживает его носить?

Ей неприятно так думать. Она говорит себе, что заслуживает его не носить.

Стук в дверь выдергивает её из плена собственных мыслей. Ровно четыре удара — коротких, быстрых, напоминающих звук биения сердца. Аманда знает, кто стоит за дверью и не может не открыть.

Они смотрят друг на друга молча. Она замечает, как он скользит взглядом по её взъерошенным волосам, по размазанной вокруг глаз туши и по открытой шее. Щурится.

— Опять? — с его губ срывается одно единственное слово, он всего лишь ухмыляется, а Аманда, только-только поднявшись на ноги, уже чувствует дрожь в коленях.

— Хочешь надеть на кого-то ошейник — заведи собаку, — она кривит губы, ей хочется выругаться, но вместо этого она произносит слово совсем другое, — мастер.

К ней в общежитие тот заходит как к себе домой. Захлопывает за собой дверь и поворачивает ключ. Оказывается рядом с ней всего в пару коротких шагов — её личных границ для него давно уже не существует.

Её границы превращаются в его собственные.

— Ты полна противоречий, дорогая, — он не спрашивает, когда забирает ошейник у неё из рук. Она не сопротивляется. — Если тебе так противно принадлежать мне, отчего ты зовёшь меня своим мастером?

Тело не слушается. Аманде хочется встрепенуться, взмахнуть руками и отобрать у него украшение, хорошо бы ещё и по морде ему им ударить, а вместо этого она замирает, словно попавший в лапы лисицы кролик.

Она чувствует, как он касается её шеи, как застегивает металлическую пряжку. Она вновь оказывается в плену. Цепочка спадает вниз вдоль её грудной клетки, напоминая о том, что выбраться не получится.

Он найдёт её где угодно — с ошейником или без него.

— Потому что так и есть, — слова рвутся изнутри сами собой, Аманде начинает казаться, что она себя не контролирует. — Ты запустил свои поганые щупальца в каждый уголок моей жизни. Я не знаю, куда мне спрятаться, чтобы тебя там не было. Меня преследуют твои слова, твои жуткие уроки. От правил тошнит уже. Я даже в одиночестве не могу побыть — ты живёшь у меня в голове!

— Ты ведь этого и хотела, когда вытаскивала меня из тюрьмы, — его дыхание обжигает шею. Её пробивает дрожь. — Сделать меня неотъемлемой частью своей жизни. Научиться тому, чему может научить лишь настоящий мастер.

— Да.

Признаться ему оказывается гораздо проще, чем самой себе. Аманда на мгновение замирает, удивленно глядя в его яркие, до неприличия довольные глаза. Она снова проигрывает.

Тошнотворно.

— Но ошейник свой, — он цепляется за украшение пальцами и вновь пытается сорвать, — себе оставь.

Все происходит слишком быстро. Она видит, как он делает шаг назад и чувствует, как он резко, одним рывком натягивает цепь — наматывает её себе на запястье. Аманду тянет вперёд, удержать равновесие не получается, как она ни старается.

Стоять перед ним на коленях, глядя на его надменное выражение лица снизу вверх даже унизительнее, чем носить ошейник. Его карие глаза горят десятками, если не сотнями самых разных чувств, но она в состоянии различить лишь несколько — превосходство и желание.

— Ты знаешь, кому ты принадлежишь, дорогая? — он ухмыляется, но тон его холоден. Аманда догадывается, что ошибок он не простит.

— Тебе, — её голос дрожит вместе с телом. Его взгляд — такой кошмарный и многогранный — сводит с ума.

Он натягивает цепь ещё сильнее, заставляя её упереться щекой в его колено. Она понимает.

— Тебе, мастер, — послушно исправляется Аманда, хватаясь за края его пиджака.

— Ты знаешь, что должна делать, когда я отдаю тебе приказы?

— Подчиняться.

Ей нравится смотреть на него снизу вверх. В таком положении всё вдруг встаёт на свои места. Так и должно быть.

Но она ошибается, и мастер снова тянет её цепь. Он её почти душит.

— Подчиняться, мастер.

Её дрожь — дрожь возбуждения, а в её душе поселяется пока несмелый, но уже ощутимый восторг. Ещё.

— И если я задам тебе вопрос, дорогая, чего ты делать никогда не станешь?

— Лгать, мастер, — на этот раз она справляется с первого раза. Ждёт похвалы. Какое странное, отвратительное ощущение.

Пожалуйста, мастер, не будь так жесток.

— Молодец, — он улыбается и лишь слегка ослабляет хватку, а у Аманды всё внутри переворачивается. — Ты делаешь успехи.

Делает успехи она далеко не впервые, однажды она уже слышала от него эти слова. Тогда они не вызвали такого внутреннего трепета, такого удивительного подъема. Во что она превращается? Чем становится?

Аманде всё равно. Ей нравится.

— Спасибо, мастер, — теперь его титул срывается с языка легко. Так он и должен звучать. Она чувствует, как он со смехом треплет её по волосам. — Сделай так ещё раз. Мне нравится, когда ты пытаешься меня сломать.

Признание — это первый шаг к выздоровлению, но Аманда знает, что поправиться уже не сможет. Не захочет. Она упивается своей болезнью.

Тонкая полоска кожи с металлическим кольцом и длинной цепочкой из мелких звеньев действительно на своём законном месте. И больше она её не снимет.

Картина четвертая: свидание

У Майкла Милли сегодня много дел. Расправившись с учебой, — а учится он не абы где, а в Калифорнийском институте искусств — он поспешил сообщить своим друзьям о том, что не успевает на сегодняшнюю репетицию. Сегодня у него свидание. И пусть выбранная им девушка его товарищам пришлась не по душе, он-то знает, что она — нечто особенное.

Окрыленный предвкушением и собственными мыслями, Майкл не замечает скользнувшую за ним в один из мрачных переулков тень. Он чувствует пронзительную боль в районе затылка и теряет сознание, не успев сообразить, что произошло. Майкл не успевает даже пожалеть о том, что на свидание теперь уже не попадёт.

Так он думает.

* * *

В помещении, где он приходит в себя, мрачно и пахнет смесью каких-то лекарств, чернил