Художник - Джек Тодд

Скотт Мэлоун получил от него именно то, чего ему хотелось больше всего и теперь не знает, что с этим делать. Свобода ему чужда — даже искусственная.

— Вы правы, — он вскакивает с кресла и на мгновение замирает, будто не может решить, стоит ему делать что-то ещё или же нет. Жмурится, качает головой и шагает в сторону двери. — Думаю, я справлюсь.

— Вы справитесь, — ухмыляется Лоуренс. Не оставляет ему выбора. — Обязательно.

Сегодня мистер Мэлоун его единственный пациент, и когда их маленькая игра подходит к концу, он собирается вернуться домой. Поправляет закрепленный несколькими зажимами галстук, надевает перчатки и набрасывает на плечи легкий темно-бордовый плащ, оставляя отвратительный белый халат висеть на вешалке в кабинете.

Белый цвет — не существующий на самом деле — ему не по душе. Белыми могут быть лишь перчатки.

— Доктор Роудс! — он слышит чужой голос уже в фойе, ровно в тот момент, когда выходит из лифта. — Вы-то мне и нужны. У меня тут пациент по вашему профилю, может, уделите пару минут? Уверен, после знакомства отмахнуться от сеансов будет уже не так просто. А, миссис Гласс?

Рядом с его коллегой стоит взрослая женщина — её карие глаза скрыты за русыми волосами, но он их всё-таки видит. Бледные, подернутые легкой пеленой усталости, они едва ли могут похвастаться блеском. Потухли они уже давно — быть может, десяток лет назад, а может, они такие с самого её рождения. Он точно знает, что люди могут рождаться пустыми.

А вот у стоящей неподалеку от неё девочки глаза горят огнём. Он её знает. Видел однажды на другом конце города — наткнулся на неё посреди многолюдной улицы, где она казалась маленьким ярким пятном. Она живая, но искры в её глазах напоминают сияющие на небесах звезды, кажутся пылающими во тьме ночи кострами. Она всего лишь ребенок, но на её руках следы от иголок — поднимаются от запястья выше, скрываются под рукавами светлой блузки. Они с ней даже не знакомы, но однажды она назвала его по имени.

Ему хочется узнать, что она такое. Почувствовать. Показать ей нечто по-настоящему прекрасное.

— Здравствуйте, — с долей удивления говорит ему девочка. — Почему вы всё время в перчатках?

— Аманда, не нужно приставать к незнакомым людям, тебе же не пять лет, — женщина кладёт руку той на плечо и этим жестом велит ей отойти. Поджимает губы. — Простите её, пожалуйста, она не всегда способна держать себя в руках, но мы над этим работаем. Доктор Салливан говорил, что вы — консультант по ментальному здоровью.

— Да, — он медленно переводит на неё взгляд и кивает. Догадывается, что они — мать и дочь; осознает, что проблемы скорее всего именно у дочери, а мать оказалась в медицинском центре постольку-поскольку. Доктор Салливан — его коллега — детский психотерапевт. Улыбается Лоуренс невольно, будучи не в силах удержаться. — Вам нужны консультации, миссис Гласс?

— Возможно, — её ответы уклончивы, она отводит взгляд. — У меня бывают проблемы с алкоголем, но достаточно редко. Доктор Салливан утверждает, будто их стоит купировать, чтобы…

— Чтобы снизить всякое негативное влияние на вашу дочь, — лучезарно — до жути наигранно — улыбается тот. Пытается потрепать девочку по имени Аманда по волосам, но та уклоняется и прячется за спиной матери. — Ей нужен покой и здоровая атмосфера в доме, иначе проблема лишь усугубится.

Её до неприличия яркие серые глаза выделяются на бледном лице. Он не может отвести от неё взгляда, когда она украдкой поглядывает на него. Среди десятков, сотен и даже тысяч глаз, увиденных им за свою жизнь, он ни разу не встречал таких. Помнит похожие, — в самые последние моменты, у застывших на грани между жизнью и смертью людей — но и те до них не дотягивают.

Лоуренс едва слышно выдыхает. Ему нужны эти глаза. Эти искры.

— Думаю, вам стоит прийти ко мне хотя бы на один прием, миссис Гласс, — он улыбается женщине, имени которой даже не знает, но его улыбка на самом деле адресована вовсе не ей. — Если расписание позволит, можете подгадать время — как я понимаю, ваша дочь ещё не раз придёт к доктору Салливану.

— Отличная идея! — его коллега мгновенно оживляется. — Ладно, не смею больше задерживать, доктор Роудс. Миссис Гласс, давайте пройдём к администратору — посмотрим, есть ли у нас хоть одно совпадающее окно.

Они уходят, но девочка ещё пару раз оборачивается в его сторону. Её губы шевелятся — она бормочет что-то себе под нос, точно так же, как и в прошлый раз.

Мечтает ли она о свободе? Он разворачивается на каблуках своих ботинок и даже не смотрит по сторонам, не заглядывает украдкой в глаза прохожих, когда выходит на улицу. Желает ли свободы её уставшая мать с потухшим взглядом? Ему хочется узнать. Прощупать. Проверить.

Он никогда не работал с двумя холстами сразу, но любому художнику рано или поздно становится тесно в рамках одного полотна. Перспектива нового, необычного представления захватывает его с головой.

Спустя год он всё-таки нашёл нечто интересное в этом медицинском центре.

Законное место

Тонкая полоска из черной кожи, блестящее металлическое — ей кажется, что серебряное — кольцо и длинная цепь из мелких звеньев. Она несколько дней подряд сдирала это украшение со своей шеи, но то снова и снова оказывалось на своём законном месте. Так он ей говорил. Она убеждает себя, что не верит в такие глупости, а подсознание подсказывает ей обратное.

Это не глупости — это правила.

Установленные чудовищем правила нарушать нельзя. Он записал их на подкорке её мозга, вбил ей в голову бесчисленным количеством наказаний, — далеко не всегда приятных, вынуждающих её задыхаться от извращенного удовольствия, — заставил запомнить. Чудовищу нельзя лгать. Перед ним нельзя грязно ругаться. Во время представления нельзя выглядеть, словно вышедший на работу мусорщик.

Рядом с чудовищем нельзя прятать свои эмоции.

Одно из правил Аманда запомнилп лучше прочих: чудовище нужно называть мастером. Унизительный по своей природе титул подходит ему как нельзя лучше. Он периодически срывается у неё с языка против воли уже вот почти месяц, только она до сих пор не может в это поверить. У него так много значений.

Мастер своего дела — он всегда доводит свои творения до совершенства. Мастер настоящего искусства — он знает, как, когда и почему должно состояться представление, чтобы задеть сердца как можно большего количества зрителей. Мастер — хозяин её маленькой, сузившейся до одной единственной точки жизни.

Он и есть эта точка.

Аманда понимает, что всего лишь лжёт себе. Лжёт каждый день, когда смотрит в зеркало и утверждает, будто ничего вовсе не меняется. Жизнь идёт своим чередом, правда? Нет никаких холстов, нет шелестящего над ухом голоса мастера, — чудовища! — как нет и его кошмарных прикосновений. Нет её несдержанных попыток стать к нему ближе, воплотить в жизнь те десятки, если не сотни снов, что приходят к ней по ночам несколько лет кряду. Как нет и неправильной, извращенной, ненормальной любви к боли.

Она задыхалась от удовольствия под ударами розг, какими он её наказывал; хныкала от желания под бесконечными прикосновениями скальпелей и небольших ножей, какими он рисовал на ней свои проклятые цветы; стонала от своей неспособности терпеть, когда он заламывал ей конечности или вовсе связывал. Она не сопротивлялась — она поддавалась. Потому что ей всё это нравится, и она об этом знает.

И мастер знает об этом даже лучше неё. Обо всём.

Её мелко потряхивает от возмущения, от поселившихся в душе противоречий. Цепляясь пальцами за столь неприятный ей ошейник, она снова сдергивает его со своей шеи. Резко, болезненно, едва не порвав кожу в районе небольшой металлической застежки. Унизительно. Она не животное и не питомец, чтобы позволять ему играть с ней в подобные игры.

Да? Она крутит украшение в руках, смотрит на него то с одной, то с другой стороны и понимает, что не может дать себе ответ. Кольцо и цепочка переливаются в свете яркой потолочной лампы.

«Ты не питомец, дорогая, — его голос звучит у неё в голове, а тон его точно такой же насмешливый и уверенный, какой она слышала в реальности буквально вчера. — Ты мой инструмент, а на любом инструменте рано или поздно появляются метки его хозяина».

Разве не достаточно на ней меток? Он — хозяин поганый — оставил на ней десятки самых разных, и какие-то не сотрутся уже никогда.

Хозяин. Это слово вызывает у неё двойственные