Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

мне, я и пытаюсь узнать больше об этом мире, но разве от тебя добьешься внятных объяснений?! Хотя бы на один вопрос! Скажи, как я успею спасти хоть кого-то, если не имею никакого представления о том, что меня здесь подстерегает на каждом шагу? Как? – Он в бессильной злобе всплеснул руками, наступая на девицу. – Ты желаешь, чтобы я слепо повиновался тебе? Но я взрослый мужчина и тоже хочу понимать, что происходит, и принимать решения. Казалось бы, очевидная истина, но ведь я для тебя как банный лист! Тебе нет дела ни до моих страданий, ни до моей семьи, которая оказалась в заложниках у демона, – Иван начинал уже выдыхаться, и пот градом катился с его лба.

В глазах темнело от выплеснутого напряжения, от острого чувства страха, которое пронзало все его существо раскаленной иглой, от боли и жалости к самому себе, но именно они вновь разожгли в нем гнев, и Иван, наплевав на последствия, ожесточенно закончил:

– Я вообще не знаю, человек ли ты и способна ли на сострадание! Конечно, ты мне не рада: прекрасно жила тут, не ведая забот, а теперь простачок свалился на твою голову – и возись с ним! Но знаешь, я все-таки не дите малое. Если я тебе настолько в тягость, лучше брось, сам разберусь!

Иван уперся руками в колени, тяжело переводя дух. В ушах оглушительно стучало собственное сердце. Секунды тянулись, как вечность. Но когда он, в полной тишине, все-таки распрямился, ожидая обнаружить себя в одиночестве, Аксинья по-прежнему стояла перед ним. Растерянное ее лицо покрылось яркими пунцовыми пятнами, а губы испуганно дрожали.

– Что ты, Иван, что ты! – залепетала Аксинья. – Не пренебрегаю я тобой вовсе! Ты мой спаситель навеки, я уж и не чаяла от неволи этой бессмертной избавиться. Век буду тебя помнить, Ванюша! – И она упала, заплакав, перед ним на колени. – Не серчай, если слово жестокое молвила тебе. Думы черные пожирают мое сердце. Как услышала от Плакальщицы, что велено мне в смертный мир воротиться, так и поднялись они во мне, съели весь покой мой…

Иван переминался с ноги на ногу, захваченный врасплох этой переменой, и не знал, что отвечать. Плачущие женщины будили в нем желание утешить и помочь. И теперь, вызывая в памяти встречу с Плакальщицей, Иван признавал, что вначале Аксинья действительно была напугана не меньше его. Эти чувства угадывались даже в ее чудовищном облике. Не он один нес тяжелую ношу и так же, как Аксинья, под гнетом собственного горя не принял во внимание чужое.

– Я ведь совсем забыла, что это значит – идти с кем-то рука об руку, забыла, что значит иметь сердце человеческое. Ты передо мною ни в чем не виноват. Это я не поняла, какое счастье мне свалилось! Прости… прости меня, Иванушка! – Аксинья смеялась и плакала одновременно, как больной ребенок, и у Ивана от этого ее горького смеха сжалось сердце.

– Так, слушай, – наигранно бодро позвал он, желая поставить точку. – Мы что-то оба перегнули палку. Почему это вообще с нами происходит? Я вижу, ты девица хорошая. Цель у нас одна. Раз мы прояснили недоразумение, давай мириться и продолжим путь по-новому.

Аксинья притихла, уткнувшись взглядом в землю, но ничего не произносила, и у Ивана закралось нехорошее подозрение.

– Одно ответь: ты будешь объяснять мне, как устроен этот мир?

– Боюсь я, Иван. – Аксинья шмыгнула носом и вдруг съежилась, как от удара. – Суда твоего боюсь, коли узнаешь слишком много. И обо мне в том числе.

И такой затравленной и несчастной она вдруг показалась ему, что вся обида прошла. Осталось лишь желание чисто и искренне говорить по душам, чтобы свет, разгорающийся от беседы, рассеял окутывающую их сердца тьму. Иначе для чего еще даны друг другу люди?

– Зачем мне судить тебя, если ты уже достаточно наказана вечным пребыванием здесь? – вздохнул он и заставил себя ободряюще улыбнуться, как если бы перед ним находилась Марьянка. – В конце концов, твоя земная судьба меня не касается. Зато сейчас ты – вся моя надежда разобраться, как одолеть Снегурушку. Поэтому я прошу, чтобы ты, ну… больше мне доверяла. Я ведь не враг тебе. – Он неловко развел руками, волнуясь о том, какое впечатление произвела его речь.

Аксинья казалась ему маленьким испуганным зверьком, приручить которого можно, лишь выверяя каждый шаг. И он крался по этой тропе, бережно взвешивая каждое слово.

– А о том, кто ты такая, если нельзя, не буду спрашивать. – Вот тут он, конечно, слукавил, памятуя свой недавний сон и втайне уповая, что прошлое спутницы ему больше не приснится.

Аксинья наконец шевельнулась, и Иван вдруг увидел, что она робко и как-то обрадованно улыбается, как если бы родители отпустили ее на весенние гуляния с подругами.

Когда давно копившееся напряжение разряжается, каким бы ни был исход, все так или иначе испытывают облегчение. И Иван тоже почувствовал себя значительно бодрее, даже степь перестала отталкивать безжизненностью. Потому что где двое – там нет места одиночеству.

Побеседовать ему с Аксиньей, правда, так и не удалось: оберег вскоре начал тянуть в сторону перелеска, и, продираясь сквозь заросли бересклета и бузины, приходилось не вести разговоры, а обороняться от острых веток, которые так и норовили выколоть глаза. Над кустарником господствовали внушительные, раскидистые дубы и ясени. Их кипучая листва пенилась в вышине, точно прибой. Добравшись до одного из деревьев, Иван обнаружил, что, в какую бы сторону они дальше с Аксиньей ни повернули, оберег неизменно требовал вернуться.

– Значит, надо лезть наверх, – заключила Аксинья. – Давай теперь лучше ты первый. А я за тобой, для подстраховки.

Иван запрокинул голову: отсюда, от подножия, дерево казалось исполинским, вонзаясь верхушкой в сердцевину неба. Двух человек точно выдержит, а то и десятерых. Но что им было делать там, наверху? Впрочем, Иван постепенно переставал чему-либо удивляться. Пожав плечами, он подпрыгнул, цепляясь за нижний сук, и подтянулся. Восхождение началось.

Ясень попался ветвистый, топорщился узловатыми и толстыми сучьями, будто специально подставлял их под ступню; карабкаться было легко. Только вот дерево все тянулось и тянулось, не зная завершения. Порой Иван останавливался, прислонялся к шершавому стволу, давая гудящим рукам роздых, и смотрел на амулет, но тот упрямо требовал продолжить путь. Казалось, они давно должны были или достигнуть верхушки, или оказаться гораздо выше уровня рощи, но крупная, упругая листва все так же мельтешила перед глазами и даже как будто сгустилась, лезла в уши и рот.

Солнце уже клонилось к закату, проглядывая сквозь крону ярко-малиновым диском. Облака полыхали огненным золотом. В мысли Ивана закралась скребущаяся тревога о том, что им делать, если наступит ночь, а устроить привал по-прежнему будет негде. Ясень больше не внушал ему доверия: он казался враждебным и словно норовил запутать, вымотать путников