Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Всхлипнув, Аксинья огляделась и поняла, что лес ей незнаком. Родные березки исчезли, а вокруг густели заросли ольхи, ели да осины. Солнце только-только поднималось к полудню, значит, убежала она недалеко. Отряхнувшись от налипших листьев и паутины, Аксинья наметила направление и поднялась. Этот лес был диковатым, каверзным: тонкие с виду деревца стояли плотно, переплетаясь ветвями, цеплялись за одежду и волосы. Снизу поднимался буйный подлесок из хвощей, папоротника и лещины, скрывая в своей глубине кротовьи норы. Не раз и не два Аксинья спотыкалась о них или попадала в крапиву, пока продиралась сквозь чащу. Иногда путь пересекали овражки, по дну которых журчали неприметные ручьи. Ступишь – и ногу обдаст студеной влагой, а пальцы погрузятся в мягкий перегной…

Аксинья карабкалась, оскальзывалась и вновь продолжала путь, а деревья ничуть не расступались, все так же грудясь стеной. Солнце постепенно клонилось к западу. Аксинья не паниковала: дни еще стояли по-летнему теплые, даже ночью не задрогнешь. Ягод и орехов под конец лета полно. А лес, несмотря на хитринку, не производил зловещего впечатления: то тут, то там проглядывал веселый луч солнца, выхватывая то пышную шапку изумрудного мха, то терпкие грозди рябины, которые переливались на ярком свету подобно самоцветам, о которых пели как-то забредшие в деревушку Аксиньи сказители. Звонко и ладно, как подружки, пересвистывались друг с другом птицы. Лес поскрипывал, постанывал, шептался о чем-то своем, необъятном и вечном, как сама жизнь, убаюкивая истерзанное детское сердце.

В какой-то момент Аксинье начало казаться, что она ходит кругами. Вроде как та же полянка: те же двурогие камни, та же рябина… Ан нет: тех сизых елочек не было. Переводя дух, Аксинья устало привалилась к ближайшему стволу, обнимая его рукой. Она только что вскарабкалась на крутой взгорок; ступни путались в высокой траве, как в силках, корни толкали ее в грудь, пытаясь опрокинуть навзничь, но она зачем-то лезла и лезла. Быть может, от пустого отчаяния, надеясь хоть немного оглядеться с возвышенности. Хотя какой обзор в такой чащобе?

Аксинья моргнула и потерла глаза: прямо посреди холмика высилась стройная раскидистая яблонька. Рассеянный серебристый свет окутывал ее невесомой вуалью, и каждый глянцевый листочек сверкал и переливался. Спелые краснобокие плоды горели в их густой зелени подобно макам. Вокруг порхали мотыльки, и княжеским ковром устилал полянку пышный мох. Его роскошного единства не нарушала молодая поросль: все деревья ютились на склонах гребня, будто отрезанные от яблони невидимой границей.

Это было так неожиданно и красиво, что Аксинья, несмотря на одолевающие ее голод и жажду, зачарованно замерла. «Вот бы эту картинку отцу показать, чтобы он зимой мне ее на прялке нарисовал», – невольно подумала она про себя. Это было бы замечательным подарком к вступлению в пору девичества, ведь мать говорила, что Аксинья уже совсем взрослая и она скоро научит ее ткать и шить одежду.

Приблизившись к яблоне, Аксинья снова замерла, поражаясь филигранной красоте: листва, не тронутая ни вредителями, ни порчей, – ни единого темного пятнышка! Да и яблоки без червоточинки. Гладкая кора на ощупь была теплой, бархатной. Ни трещин от суровых морозов, ни царапин от лесных зверей, будто кто холил и лелеял ее тут долгие годы, в такой глуши.

«Да как такое может быть?» – мелькнула мысль, но развить ее Аксинья не успела, потому что пустой желудок провозгласил свое веское слово. В конце концов, какая разница: ей нужно поесть, чтобы двигаться дальше.

Яблоко покинуло ветку легко, и, когда Аксинья сжала его пальцами, ей почудилось, что упругая кожица пульсирует, точно живое сердце. На вкус плод оказался необыкновенным: сладким, как пряник, а обильный сок тек по подбородку, точно медовуха, мигом утоляя и жажду. Аксинья вся перепачкалась, ловя губами скатывающиеся по запястьям липкие капельки, а затем еще долго облизывала пальцы. А проглотив и семечки, наконец почувствовала, насколько устала от нелегкого странствия: ноги гудели, а тело отяжелело, точно ведро с водой. Без отдыха никак. Маменька, конечно, будет ругаться, что дочь-растяпа куда-то запропастилась, но упреки посыплются потом, а сейчас так тихо, так хорошо!

Аксинья растянулась на мху прямо у корней деревца и смежила веки.

Сперва Аксинье показалось, что вокруг бормочут односельчане:

– Ох, да сколько спать-то можно, дитя неразумное. Эй, вставай! Да вставай же!

– В этому году зима будет поздняя…

– Рябина хорошая уродилась, надолго хватит…

– Кукушка, ну разбойница! Ну негодяйка!..

Сразу вспыхнула надежда, что деревня недалеко и ее нашли.

– Мама? – радостно выдохнула Аксинья и с трудом разлепила глаза.

Заснула она и впрямь крепко: раскаленное багряное солнце уже маячило за деревьями, золоча стволы, а тени приобрели глубокий черничный оттенок. Из них уже сочилась прозрачным туманом ночь. Однако вокруг по-прежнему не было ни души. Только синичка настороженно замерла на одной из яблоневых веток, наблюдая за пробуждением человека.

– Померещилось… – Аксинья разочарованно вздохнула, понимая, что село ей еще искать и искать.

Сейчас, под вечер, когда хотелось горячей похлебки и душистой баньки, чтобы смыть всю лесную грязь, вынужденная ночевка в чащобе казалась все менее привлекательной. «Наберу яблок в дорогу, сколько в руках уместится», – решила Аксинья и потянулась к ближайшему плоду.

– Не смей! Не смей, глупая! – запротестовала вдруг синица человечьим голосом, и Аксинья, вскрикнув, отдернула руку.

– Что за морок?! Ужель ты со мной толкуешь? – Подскочив, как ошпаренная, она в смятении уставилась на пичугу.

В сердце закрался взлелеянный Феодорой страх: вдруг где-то неподалеку и правда есть ущелье Скверны и она, Аксинья, уже сходит с ума?

– Разумеешь ты меня, что ли? – изумилась в ответ синица. – Вот так яблоки!

– Яблоки?

– Вестимо, они! Ты что же, не заметила, что дерево это особенное, точно нездешнее? – насмешливо прочирикала пичуга. – И полезла лопать…

Аксинья обернулась на колышущую шелковистой листвой яблоньку: в лучах заходящего солнца ее плоды казались выточенными из янтаря. Неужели это был ее дар?

– Что же это за дерево? – с трепетом прошептала Аксинья.

Она не знала, бояться ей или радоваться.

– Да сказывают, с незапамятных времен оно здесь, и всякий зверь и птица стороной его обходит. – Синица перепорхнула с ветки на ветку. – А яблоки эти бессменные: и летом, и зимой висят, не хуже шишек. Я бы на твоем месте поостереглась продолжать пир. Лучше бы из ручья воды попила.

– Что ж… зато мы узнали, что будет, если все-таки их съесть, – успокаиваясь, кивнула Аксинья. И, поднявшись, ласково погладила бархатистый ствол. Хоть воздух уже посвежел, кора по-прежнему хранила дневное тепло. – Духами ты посажена, духами оберегаема. Их любимица, сердце священного леса. Благодарю вас, хозяева, что приютили и не обидели, помощницу крылатую послали, – нараспев произнесла Аксинья, низко кланяясь дереву.

– Я бы не была так уверена, – насмешливо чирикнула синичка. – Духи, о которых ты говоришь… я никогда их не встречала.

– А покажешь, где деревня? –