Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

В избе Аксинья свернулась на лавке: от пережитого у нее кружилась голова. Воспаленное потрясениями сознание плавало в горячечном тумане. Ей то казалось, что она и есть умирающая Праскуша и скоро ее придут закапывать в землю, то она пыталась скрыться от Сыгнея, а тот неотвратимо ее преследовал. Мать пару раз подходила, трогая прохладной рукой лоб, но Аксинья не откликалась. Все ее существо заполнила мучительная агония, и она тихо стонала, пугая Милицу. Постепенно стемнело, отец вернулся с собрания, сообщил, что на рассвете Сыгнея бросят связанным в Скверном лесу, и, отужинав без старшей дочери, все легли спать.

Аксинья не знала, сколько прошло времени, прежде чем она почувствовала некоторое облегчение и поняла, что все еще жива. Медленно, как оглушенная, она села на лавке. Есть не хотелось ни капли. Незаметно выскользнув из сонной избы на крыльцо, она подняла ладони и долго глядела на них, освещенные призрачным лунным сиянием. Бледный диск ярко сиял, обрамленный невесомыми облаками, и казался сердцевиной дивного цветка. Но от холодного неживого света веяло печалью и покинутостью.

Поразмышляв, Аксинья медленно двинулась в сторону реки. Запахи и звуки, до этого померкнувшие, обрушились на нее переливчатым каскадом: терпкостью прелых листьев, сладковатым запахом коровьего навоза, стуком ветвей и далеким уханьем ночных птиц. Все дышало мерным покоем, и оттого тяжесть горькой тайны, которую не с кем было разделить, ощущалась лишь еще острее.

Темнота больше не пугала Аксинью; она сама желала слиться с тенями и влачить свой удел, как они, – бесплотно и одиноко. Не причиняя никому боли, не имея права ни на жизнь, ни на смерть. Как бы ей хотелось сейчас встретить среди них призрак Праскуши и упасть перед ней на колени, проливая горькие слезы раскаяния! Но глаза Аксиньи, несмотря на тоску, оставались сухими. Ветер легонько, бездумно тормошил ее волосы, а луна все так же бросала мертвый свет на готовящуюся к увяданию землю. Чернота клубилась, поглощая лес и избы, заполняя душу Аксиньи отчуждением.

Через некоторое время перед ней и правда промелькнул чей-то размытый силуэт. Кромешный мрак манил неясным шепотом, предупреждал о каре зловещий скрежет. Влекомая видением, Аксинья, не скрываясь, двинулась следом и чуть не расшибла лоб о стену соседской бани: в ночи очертания предметов становились зыбкими, а расстояние до них – обманчивым. Аксинья стояла на углу того самого сруба, где заперли убийцу, а из распахнутой двери, у порога которой валялся топор, уже отчетливо доносились причитания ополоумевшей Ульяши:

– Не верю, не верю я, не дам тебя сгубить! Сыгнеюшка, родненький, сбежим вместе! Я уж и узелок приготовила… Схоронимся где-нибудь, добредем до добрых людей. Вместе не пропадем…

Поддерживая мужа, у которого затекли от веревок руки и ноги, Ульяша вывела того наружу. Ночь для Аксиньи потеряла таинственные очертания, обдав запахом острой опасности. Картинка вновь стала плоской, смазанной, с выпукло выступающими силуэтами лишь двух людей. Они еще не заметили Аксинью, но все же находились слишком близко, и стоило ей шагнуть назад, как Сыгней встрепенулся.

– Вот же, на ловца и зверь бежит… – он оскалил в приветственной улыбке ярко-белые зубы и подался вперед, будто хотел обнять Аксинью, но вместо этого наклонился за топором.

– Что ты, что ты, бежим скорее! – вскричала Ульяша, схватив его за плечи. – Еще успеем…

Воспользовавшись заминкой, Аксинья бросилась наутек. Ноги сами несли ее к березовой роще. Позади раздался глухой топот преследователей: видимо, Сыгнею оказался важнее охотничий азарт, нежели собственная безопасность.

Аксинья спотыкалась о кочки, падала, цеплялась рубахой за кусты, но ничего не чувствовала: ни саднящих от натуги легких, ни боли от ударов, ни текущей из порезов крови. Тело ее стало будто бы стеклянным, отдельным от яви. Каким-то чудом ей удалось достичь спасительного крова деревьев, где выследить жертву становилось сложнее. Тем не менее, охваченная ужасом, Аксинья продолжала пробираться вперед, наплевав и на диких зверей, и на возможность свернуть при падении шею, гонимая лишь одной мыслью: быть дальше, как можно дальше от убийцы! Он все время мерещился где-то рядом, почти готовый сомкнуть пальцы на ее горле, и мерцание луны отражалось в блеске занесенного топора…

А затем крики и шум исчезли, и Аксинья неслась уже по густому ельнику, но деревья расступались, будто она была связана со своей целью путеводной нитью. Яблоня возникла перед ней, словно выросла из-под земли во всполохах серебристого тумана, величественная и чарующая.

– Дай мне силы! – вскричала, простершись ниц, Аксинья, а затем, сорвав плод, исступленно впилась в него зубами.

Сок стекал по ее щекам вместе со слезами, и, как никогда, в тот момент она поняла, что хочет жить. Даже если Праскуша звала ее с собою. Хотя Праскуша, скорее всего, позвала бы Аксинью посмотреть на звездочки… Аксинья ела и ела, оплакивая свое малодушие, а затем, не ощутив никакой перемены, в отчаянии сорвала еще одно яблоко. Только проглотив, почти не жуя, и его, она в изнеможении упала на землю, наблюдая, как стволы деревьев один за другим выступают из темноты, обретая форму, как каждый листик окрашивается в собственный оттенок серого в черно-белой картине и как даже самые дальние ветви становятся отчетливо видны, как днем.

Судорожно переведя дух, Аксинья оглянулась на яблоню, прося объяснений. Было бы лучше, появись у нее возможность стать невидимой или летать над землей, но дерево оставалось немо и неподвижно. Что ж, способность видеть в темноте тоже существенное преимущество. Вдруг у Аксиньи получится незаметно прокрасться в деревню и всполошить людей. Ведь теперь, когда духи помогли ей второй раз, у нее нет права на трусость или ошибку.

Прикинув, в каком направлении вела ее синичка, Аксинья отправилась в путь, и на этот раз лес быстро поредел, выпуская ее прямиком к родным избам.

– В прошлый раз я ведь вышла на берег Тихомолки… – изумленно пробормотала Аксинья, однако додумать мысль ей не удалось: совсем рядом снова раздались приглушенные голоса.

– Сыгнеюшка, милый, спасемся скорее!.. – трепетала Ульяша, но муж цыкнул на нее, мстительно процедив:

– Брось, не уйдет. Я выслежу напоследок этого цыпленка. Она где-то здесь: далеко не убежит, а хорошо прятаться мозгов от страху не хватит. Легкая добыча. – И Сыгней хрипло засмеялся.

– Нет, нет, прошу тебя… Это не может быть правдой, Сыгнеюшка! – Его жена, казалось, готова была упасть в обморок.

– Заткнись, Ульяша, мне нечего терять. Дай повеселиться напоследок. Пикнешь – и тебе несдобровать, а так, быть может, живьем оставлю.

Аксинья, зная, что ее могут услышать, осторожно поползла в противоположную от супругов сторону. Добравшись до края опушки, она, уже не скрываясь, выскочила на тропку и устремилась ко двору Василья.

– Вон она! – раздался позади истошный женский вопль.

Аксинья неслась во