Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

весь дух, сигая через кочки, петляя меж амбарами. Сыгней был быстрее нее, но застивший глаза сумрак мешал ему, вынуждая сбавлять скорость, и она успела добежать до избы бортника. Горячая кровь оглушительно стучала в висках, даже громче, чем Аксинья забарабанила в запертую дверь.

– Пожар, пожар! Вставайте скорее! – прокричала она изо всех сил и, обернувшись, уловила стремительно настигающий ее силуэт убийцы.

За мужем, потеряв кокошник и даже волосник, поспевала Ульяша. Аксинья бросилась вдоль избы, в спасительные закоулки между хлевами. Ночь снова укрыла ее, но Сыгней оказался прав: паника туманила Аксинье разум, и она едва сдерживалась, чтобы не застонать от ужаса. Убийца рыскал по чужому огороду кругами, пару раз чудом чуть не наскочив на нее. Испуганно закудахтали переполошенные куры, заблеяла животина.

И все же, постепенно привыкая к преимуществам своего дара, Аксинья улучила возможность незаметно улизнуть. Проползла на животе от бани вдоль тыквенной лозы, переждала за скамейкой и юркнула обратно на скотный двор. Бесшумной мышью обогнула хозяйственные клети… и на последнем повороте столкнулась с Ульяшей. С дико вытаращенными глазами, растрепанная, будто сама не до конца понимая, что творит, та вскинула в угрожающем жесте руки, но Аксинья, тоже сама не своя, рыкнула: «Прокляну!»

Ульяша в ужасе отшатнулась, давая дорогу, и ее истеричный голос выкликнул имя мужа. А Аксинья уже снова ожесточенно колотила в дверь избы. Теперь ей почудилось, что внутри кто-то заворочался, но убедиться в этом не достало времени: в темноте уже раздавался тяжелый мужской топот.

Ноги заплетались, во рту стало горько от желчи… Схоронившись под кустом калины, Аксинья с напряжением следила, как Сыгней, поравнявшись с крыльцом, замешкался, решая, в каком направлении, вероятнее всего, скрылась жертва. И в этот момент дверь таки отворилась. На ее пороге возник Василь с копьем, которое клал рядом с лавкой каждый глава семьи на случай, если пожалует лесное зверье. Сыгней машинально замахнулся топором, и старик, уловив угрозу, проткнул темноту оружием. Преступник, как мешок, без единого звука повалился на землю. Надрывно завизжала и лишилась чувств Ульяша.

Аксинья стояла на коленях, сквозь ветки смотрела, как темная, чернее ночи, кровь, в которой не отражались звезды, растекалась перед крыльцом, и думала: «Око за око. Забирай с собой его, Праскуша. Ты отомщена».

Глава 6

Но верю: сей мрак одолеем

Иван очнулся, задыхаясь от гнета чужой вины и страха. Они беспрепятственно терзали беззащитную душу, отрывая от нее целые куски с нервами и сухожилиями, и раны были столь глубоки, что становилось очевидно: они могут зарасти лишь уродливыми и болезненными рубцами. Боль переплеталась с растерянностью и бесплодной мольбой о любви. Она почти угасла, эта надежда, и вместе с тем ее упрямое нежелание умирать окончательно причиняло наибольшие мучения. И из всех этих нитей чья-то невидимая рука ткала полотно бесконечного горя.

Иван разрывался между желанием вычеркнуть из памяти эту мерзость, от которой бежали мурашки по коже, и одновременно броситься к Аксинье, спросить, неужели это произошло с ней на самом деле. Все, что он увидел, казалось настолько неестественным, что вызывало оторопь. Да если б только его отец узнал, что мать недокармливает Марьянку, он бы мигом поставил жену на место! Хотя при чем тут еда, когда дело совсем в другом… или именно в этом?

Позади раздался сдавленный всхлип. Затем зашуршало. Иван окаменел, плотнее сомкнул веки, изобразил ровное, глубокое дыхание. Тихо поднявшись, Аксинья куда-то удалилась, оставляя своего спутника одного. Ему очень хотелось утешить ее, обнять и не оставлять снова наедине с тоской, но он догадывался, что именно об этих страницах прошлого Аксинья предпочитает молчать. Теперь понятно, куда она пропала прошлым утром… Неужели их сны связаны, и он видит то же, что и она?

Иван сел, расчесывая пятерней кудри, а затем достал отрез ткани со своим локоном. Светлые, пшеничного цвета волосы по-прежнему лежали ровнехонько без единого следа порчи. Это и радовало, и начинало волновать одновременно.

– Они точно смерть предрекают? – спросил Иван, когда Аксинья вернулась. На этот раз, кстати, довольно быстро. Никаких следов, что она плакала, на лице не было, только в глазах притаилась глубокая скорбь. – Вдруг Снегурушка там бушует, а я…

– Если Плакальщица сказала, верь ей, – твердо кивнула проводница. – Думаю, своим исчезновением ты, сам того не ведая, выиграл драгоценное время. Сбил демона с толку. Вот она и медлит, пытается сама понять, что происходит. Давай-ка позавтракаем.

Она достала лепешку, разделила ее пополам, и Иван принялся жевать безвкусное тесто, запивая остатками воды. Чувство было такое, будто он запихивает в себя песок.

– Как же, и ты все четыреста лет ела, просто потому что надо? – не выдержал он.

– Нет, я другое дело, – Аксинья покачала головой, бережливо подбирая с подола сарафана крошки. – Давным-давно я потеряла свою человеческую суть и потому была вынуждена покинуть мир смертных. А когда нет живого тела, незачем и есть… Только благодаря твоей крови я смогла вернуть прежний облик. Ты как чудо какое-то передо мной явился, Ванюша, я до сих пор поверить не могу. – Она взглянула на него с судорожным болезненным облегчением.

Чтобы как-то скрыть смущение, Иван отправил в рот новый кусок лепешки. Он пытался представить и не мог, каково это – провести несколько сотен лет в абсолютном одиночестве, в бесцельных скитаниях по выхолощенным миражам… Сумел бы он выдержать подобное? Сумеет ли, если Снегурушка уничтожит деревню раньше, чем он вернется? Зная, что его никто не ждет, что очертания знакомых рек и лесов неумолимо сминаются поступью времени. Ради чего можно терпеть эту горькую пытку и продолжать жить?

Иван всмотрелся в настороженные серые глаза проводницы, пытаясь прочесть в них ответ. Хоть Аксинья по-прежнему многое скрывала за двусмысленными фразами, обращаться с ним она стала мягче. Частичка чужого тепла утешала его собственную беспрестанно сосущую тревогу, и он был за это благодарен.

– Что ж, тогда в путь. Я выведу тебя отсюда. – Иван все-таки не удержался и, протянув руку, крепко сжал ладонь девушки.

Она не удивилась и не отшатнулась, только задрожали губы в несмелой улыбке, и ее лицо вновь расцвело весенними красками. И все вдруг встало для Ивана на свои места. Он прозрел: и то, как Аксинья неловко, по-сестрински, пыталась защищать его; и как, по-прежнему мучимая грузом прошлого и страхом перед неизвестностью, старалась не выдать себя и замыкалась. Все это было неправильно. Это Иван явился к ней из другого мира. Это у Ивана есть сила вывести ее из многовекового плена. А значит, это ему должно оберегать ее.

Корни переплетались, вздыбливались или расползались в стороны, утомляя однообразием. За каждым их витком или туннелем открывалась такая же череда пустынных подъемов и спусков, а буроватый оттенок неприятно рябил в глазах. Иван очень быстро перестал ориентироваться в паутине переходов. Неестественные краски и