Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Аксинья всегда побаивалась долгих зимних ночей: а вдруг солнце и правда больше никогда не вернется? Угаснет за верхушками костлявых елей, и накроют землю вечные темнота и холод. С наступлением заморозков сохранять бодрость духа становилось все труднее: некогда свежее, напоенное соками лета небо теряло глубину, и Аксинья бродила, уткнувшись взглядом в носки лаптей. Прижимаясь грязно-сизым брюхом к земле, косматые тучи проливали потоки ледяных дождей. От них не родилось ничего живого, только расходились сырость и гниль. Буйные краски осени расплывались бурым месивом, а затем все окончательно убивал мороз.

Он щедро припорашивал землю серебристым инеем, и Земля, стонучи о пропавшем женихе, ткала из драгоценных, но обжигающих пальцы нитей свой погребальный саван, готовилась стать Невестой лютого Мрака. А солнце действительно тускнело день ото дня, и сияние его становилось зыбким, призрачным. Сердцем овладевала тоска, и Аксинье мерещилось, что это навсегда, что некогда голубые чертоги, как и весь мир вокруг, продолжит заволакивать бесцветная мгла зимы.

Но бесшабашное гульбище встряхивало душу. Визги и улюлюканье заражали азартом, подталкивали бросить вызов вечной немоте ночи. Голоса звучали все смелее, и вот уже Аксинья обнаруживала себя лихо скачущей среди сверстников. Тьма теряла зловещие чары, а небосвод озарялся жемчугом звезд – это Весняна, сестра Солнца-Витязя, собирала по крохам огонь людских сердец, чтобы вернуть жизнь брату. Будет он мало-помалу наращивать силы, пока не изгонит стужу прочь.

Ворвавшись вместе с подругами в избу Феодоры, Аксинья, запалившись, припала к протянутой кружке ароматного травяного отвара. Грудь все еще распирал рвущийся наружу беспричинный смех, но гуляние уже закончилось. Их свора собрала лакомую дань с каждого двора, потом еще немного подурачилась в сугробах и постепенно разбрелась отогреваться у натопленных печей. Феодора позвала подружек к себе: грядущей весной отец собирался сыскать ей жениха, и покидающую гнездо девицу полагалось окружать особым вниманием.

А ведь Праскуша тоже была девкой на выданье, да только не брал никто такую, увечную. И мужчину она познала ужасным, скверным способом. Воспоминание больно кольнуло Аксинью, и веселье тут же выцвело. Три месяца прошло, а она все так же мучилась угрызениями совести. Той кровавой ночью Аксинья выступила из своего укрытия, поведав старику Василью, как Сыгней вырвался на свободу и как погнался за ней с топором. Ульяшу, продолжавшую кричать, что ее муж ни при чем, посчитали спятившей. А может, та и правда тронулась умом от горя: заколотого Васильем Сыгнея похоронили, как собаку, в Скверном лесу. Несчастная баба, враз лишившаяся не только кормильца, но и возможности с достоинством проводить его в последний путь, днями бродила по двору с пустым взглядом. В конце концов ее отослали обратно к родителям, решив, что так будет лучше всего. Раздавленный печалью Прокофий перебрался в избу к младшему сыну, и все пошло как обычно.

Иногда Аксинья озиралась, и ей не верилось, что жизнь продолжается как ни в чем не бывало: отец, как и обещал, зарезал на Осенины борова, угостив всю округу; старик Пахом собирал дочери приданое, а теперь вот все село пело и плясало, чтобы к весне налился соком и народился новый год. Даже тетка Настасья перестала порывисто всхлипывать, утешившись прилепившимся под сердце новым ребеночком. Неужели именно такова власть жизни над смертью? Неизменно берет свое: угаснувшую лучинку выкидывают, а две новых зажигают.

– Эй, Синья, ты что застыла? – властно окликнула Аксинью Ежена. – Иди сюда, Феодоре на жениха погадать надо. Сейчас самая ночь для колдовства крепкая! И для себя что-нибудь наворожим. – Она хитро подмигнула, намекая на появление у Аксиньи этой осенью первых красок.

Отец в честь вступления дочери на путь женщины пообещал вырезать ей новый гребень. А мать, как только пошел снег и селяне, покончив с заготовками на зиму, начали проводить время преимущественно в избах за починкой домашней утвари, коротко бросила тянувшей кудель Аксинье:

– Пряди прилежнее, в лютень-месяц[25] сядешь за ткацкий станок. Пора.

Аксинья так и встрепенулась: по праздникам мать доставала из сундука собственное приданое. Гладкие, без единой перетяжки скатерти и салфетки поражали затейливостью узора. Ими украшали стол, ставни, печь и лавки, и изба словно расцветала. У всех на душе воцарялось особое возвышенное настроение, когда радость возникает по малейшему поводу, а все худое обходит стороной. Отец тоже любовался искусством жены и обязательно принимался что-нибудь мастерить: или грабельки игрушечные выдумает, или туесок узором покроет, и такие ладные да нарядные они у него выходили! Казалось, чужое рукоделие вдохновляло его, побуждало откликнуться на зов красоты собственным порывом.

Но особенно чудесны были у матери полотна, тканные вперемежку белоснежными и кремовыми, на тон темнее, нитями. Такие ткани переливались, будто сливочные облака, подсвеченные солнцем. Аксинья боялась к ним даже притрагиваться и втайне мечтала стать такой же умелой, как мать. Год за годом, учась сперва собирать лен под перезвон сухих коробочек с семенами, а затем высушивать, мять и чесать его на гумне, Аксинья проходила этот трудоемкий путь, совершенствуя каждое движение, каждый поворот тела, учась красоте труда у старших женщин. О ткацком станке она грезила, как о награде, венчающей кропотливую работу.

Не с первого раза Аксинья научилась определять тот самый момент, когда разопревшая от росы и дневного жара оболочка стебля уже в достаточной степени отходит от мягкого нитяного волокна. Однако особо тяжким было трепание льна – пыльное, нудное занятие, когда от будущей пряжи отходили последние, мельчайшие кусочки костры́[26]. После целого дня трепания стены хлева, в котором собирались на общую работу девицы, были густо запорошены серой пылью; лица приходилось закрывать мокрыми тряпками. Но и потом надлежало еще как следует вычесать заготовку, пока она наконец не становилась воздушной, словно пух. Вот к этому-то сроку, когда за порогом дома взметались сугробы в человеческий рост, и приходило время беззаботных девичьих посиделок за прялкой.

К своим тринадцати годам Аксинья слыла умелой девицей, не хуже других. Нить ее выходила тонкой да гладкой, и золотистая кудель едва слышно шелестела[27] под наловчившимися пальцами. Как-то дастся ей теперь ткачество? Разумеется, сперва она будет учиться на простых полотнах. И только много позже попробует овладеть искусством узоров: да не каждой девице это дается в полной мере. Надобно иметь чувство ритма и даже, сказывают, некоторый талант. Чем краше орнамент, тем больше сыщется женихов. Иные невесты даже сочиняли собственные рисунки – и Аксинья с волнением воображала момент, когда мать, рассматривая сотканный холст, изумленно промолвит: «Ну дочка, ну искусница!» Ничего Аксинья не вожделела с детства так, как этих слов.

Однако теперь красная обережная нить неизбежно напоминала о кумачовом сарафане Праскуши и отравляла мечты.

– Да гадали ведь в прошлый год,