Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Из транса ее выдернуло непривычное ощущение протянутых сквозь тело нитей. Аксинья не могла их видеть, но их присутствие отвлекало. Каждое неосторожное движение заставляло нити натягиваться, пуская по коже рой щекочущих мурашек.

Прерывая ритуал, Аксинья поднялась, раскинула руки и медленно повела кистями, нащупывая эти незримые струны. Не понимая, в чем дело, отец недоуменно выпустил трубку из губ, но тут же получил от дочери приказ:

– Играй!

Аксинья уже чувствовала, что изгибы ее собственного тела плетут узоры, нужно лишь научиться владеть ими. Влекомая наитием, она обернулась вокруг своей оси раз, другой. Сперва неуверенно, выверяя шаг за шагом, а затем все смелее, почувствовав струящуюся в ладонях силу.

Точно как за кроснами[34] она пропускала уток и ткала полотно – ловко, ритмично, не останавливаясь ни на миг, – так и теперь чертила символы своей воли. На поляне потемнело, люди ахнули: это хмурое облако нашло на солнце. И оно не рассеялось. Резкий холодный ветер всколыхнул деревья, пробежался по поляне, разметав дым.

– Играй!

Направляемая музыкой, Аксинья плясала. Подныривала, вертелась волчком, всплескивала руками, затягивая узлы, набрасывая невод на непогоду. И высь в ответ хмурилась, наливалась сиренево-сизым, а за рощей густел угрюмый рокот. Только когда острая ветвь попала под пятку, Аксинья, вскрикнув, оступилась. И морок тут же пропал.

– Играй!!

Сызнова взялась Аксинья за рассыпавшиеся нити узора – прилежно, кропотливо. И небо отозвалось темнеющей линией горизонта, которую расцветили зарницы. Огонь костра зашипел, взвился, будто предчувствовал свою погибель.

– Играй!!!

Сколько времени минуло, она не ведала. Губы отца онемели от натуги, но он не сдавался. Не позволяла себе рухнуть от изнеможения и Аксинья. Припадала к земле, снова вскидывалась, тянула к мрачной вышине ладони, будто выжимая из небесного вымени влагу, – и вот долгожданные прохладные капли осыпали ее лоб и губы, принося облегчение. Гром нарастал, надвигалась буря. Все быстрее и яростнее плясала ворожея, чтобы угнаться за непогодой, обуздать ее норов на благо людям. Плотная стена ливня тяжело обрушилась на землю под счастливые, восторженные вопли:

– Вода, вода! Они услышали ее!..

Только когда Аксинья ощутила, что нити больше не рвутся из ее пальцев, как холстина на ветру, а мягко, покорно звучат подобно гуслям, она наконец-то позволила себе оглянуться. Легкий и светлый дождь струился сквозь лес. Всюду раздавался шелест капель, умытые деревья умиротворенно блестели потемневшей от влаги листвой.

Миг – и эта красота померкла под напором ликующих людей.

– Чудо, чудо-то какое!

– Кажись, дар-то всамделишный!

– Да-а-а, теперь не пропадем!

И только мать, оставшись в стороне, пристально рассматривала дочь: ни единой теплой искры не промелькнуло в ее глазах. Слезы подступили к горлу Аксиньи, грозя прорваться наружу, а женщины уж окружили Марфу, загалдели:

– Ведь и правда твоя ведуньей растет! Ой и повезло-то вам с Емелей, повезло! Горя знать не будете…

Аксинья сжалась, готовясь услышать громогласное: «Чудовище! Мало мне было нерадивой дочери, так еще и сила черная в твоих жилах течет» – но… мать вдруг улыбнулась. Прошла сквозь толпу расступившихся соседок и, положив руки на плечи Аксиньи, ровно произнесла:

– Верно, удостоили духи предков дочь мою и всю нашу деревню высшей чести. Значит, чиста она сердцем, как ландышевый цвет, и принесет людям много радости. Горжусь я чадом, что на свет произвела, а еще более благодарна за то мужу своему.

Ошеломленная Аксинья не понимала, что происходит. И все же мать ее хвалила, пусть в касании пальцев и не ощущалось подлинной ласки… Все так же тихо и молчаливо она вернулась вместе с односельчанами в деревню. На пороге их встретила несчастная Милица.

– Маменька, братик надрывается! Я уж качала-качала его, и в ладушки играла, и в козу, а ему все не то…

Марфа бросилась кормить малыша, а Аксинья принялась растапливать печь. Только сейчас она поняла, насколько голодна. Это самое явственное, самое громогласное чувство на время вытеснило все прочие заботы. А когда обед на скорую руку был собран и в наступившей тишине разлился дух сытого удовлетворения, отец велел:

– Иди погуляй, дочка. Утомилась, поди.

Не нуждаясь в повторении, Аксинья юркнула из-за стола, пока мать не исхитрилась придумать ей какое-нибудь важное занятие. Обыкновенно она бы с охотой помогла: семейный, да и общинный достаток зависел от каждого, и потому каждый ощущал острую необходимость пособить другим. Но после пережитого потрясения душа требовала тишины и покоя. Аксинье хотелось очутиться в одиночестве у реки, вдохнуть влажный илистый аромат, ощупать себя с головы до ног, убедиться, что она та же самая, прежняя…

Стоило ей сойти с крыльца, как навстречу расцвели улыбки, зазвучали ласковые слова. Чужое восхищение обжигало. Аксинья каждый раз невольно вздрагивала от неожиданности, краснела и кусала губы, пытаясь скрыть непривычное чувство удовольствия. Оно виделось ей неправильным, но сопротивляться ему было и того труднее. С лихорадочно бьющимся сердцем добралась она до белых валунов Тихомолки и долго глядела на струящуюся шелковым полотном воду. Мыслей не было, они сновали где-то по краю, как беззвучные стайки головастиков – по дну рыжевато-зеленой реки, а в душе вздымалось что-то неведомое ей самой. Будто нечто давным-давно затоптанное расправляло лепестки, наливалось, отогретое, весенними соками.

На родной двор Аксинья вернулась с подарками: старик Василь под вечер сплел для нее изящное берестяное очелье, а тетка Настасья угостила сладкой медовой лепешкой. В избе все было ладно: мать штопала рубаху, покачивая ногой люльку, Милица баловалась с рубелем[35], пытаясь разгладить выстиранную одежду, но ей не хватало сил. Отец с полей еще не вернулся.

– Пойду, что ль, хворостину возьму, Матвей вот-вот из леса скотину пригонит, – привлекла Аксинья внимание матери. – Может, щавеля пока в огороде нарвать?..

Р-раз! Нахальная Милица, приметив сладость, ловко выхватила ее из пальцев разомлевшей от благости старшей сестры.

– Ты что себе позволяешь! – возмутилась Аксинья, пока торжествующая сестрица, точно демоненок, вертелась перед ней волчком, показывая язык.

– А с младшими делиться надо!

Ее безнаказанно кривляющееся тело, ее сузившиеся до хищных щелок глаза и обнажившиеся зубки – каждая черта Милицы показалась Аксинье сейчас особенно отвратительной. Никогда, никогда не хотелось уступать этой паршивке! Кипучая злость взяла верх, в ушах наперебой зазвучали благодарные голоса односельчан и громче всех – слова тетки Настасьи: «Никто не позволит избавиться от тебя»…

– Прокляну, – вдруг отчетливо произнесла Аксинья.

Холодный голос стегнул, и Милица осеклась.

– Это не твое. Верни немедленно. – Старшая сестра требовательно протянула руку, но Милица, подобравшись и отойдя от первого испуга, вновь насмешливо завертела сладостью.

– А маменька уши тебе надерет и без ужина оставит! Что, ее тоже заколдуешь?

Аксинья растерялась. Она и помыслить не могла о том, чтобы пожелать родителям худого.

Большие и блестящие, как две бусины, глаза сестры светились дерзким сознанием собственной власти. А Аксинью будто ухватили за горло, и она стояла, вновь побежденная, и смотрела на лепешку в пальчиках Милицы, готовая разреветься от обиды, от того, что