Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

– Ну-ка, как ты со старшей-то разговариваешь? Она вон сколько почета нам в дом принесла. Ты ей в ножки должна поклониться. Быстро отдала чужое!

И теперь уже Милица, оглушенная и взъерошенная, точно кошка, которую внезапно окатили водой, подскочила и уставилась на мать во все глаза, в которых плескалось искреннее непонимание. Аксинья подошла и выхватила у нее угощение, с наслаждением запуская зубы в остатки медового теста.

– Иди, Синька, я тебе там сливок в крынке чуть-чуть оставила, пока масло взбивала, – мать кивнула в направлении сенцев, уже отворачиваясь и возвращаясь к работе.

– Маменька! – Выронив лакомство, Аксинья упала перед ней на колени с трепетной мольбой.

Слезы сами собой навернулись на глаза, и ей казалось, что Марфа сейчас обнимет ее, целуя в голову, и назовет ласковым словом. Но прошло одно мгновение, другое, а костяная игла все так же поскрипывала, протискиваясь сквозь плотную холстину.

– Подкрепись и беги за скотиной, а то припоздаешь, – мать картинно улыбнулась, как улыбалась недавно соседкам.

И все встало на свои места. Лихорадочная радость минувшего вечера схлынула, как воды обмельчавшей реки. С окаменевшим лицом Аксинья поднялась и направилась в сенцы, ощущая лишь пустоту. Там, затворив за собой дверь, она прижалась к бревенчатой стене, изо всех сил впиваясь ногтями в ладони, но слезы все равно потекли. Ее величайшее поражение. Ее величайшее разочарование. Какое бы чудо Аксинья ни совершила, ей никогда не занять в материнском сердце место наравне с Милицей… Сиротам и то легче жить, потому что их не терзает каждый день ложная надежда! Она пошатнулась, точно сломленная недугом, и в сумраке сеней что-то хрустнуло. Испуганно встрепенувшись, Аксинья разглядела крынку с угощением, которое по-прежнему ждало ее в углу.

А за спиною, в избе, приглушенно спорили Милица и мать.

– Милица, иди-ка покорми кур да яйца проверь.

– Что-о-о? – хныкала младшая сестра, еще не отошедшая от недавней обиды. – Это надо в амбар за зерном бежать далеко, пусть Синька делает, она старше!

– А ты уже большая и тоже должна по хозяйству разуметь. Ну-ка, не перечь мне, иначе отец увидит да за уши оттаскает.

Их нарастающие, недовольные голоса внезапно рассмешили Аксинью, и, пригубив жирные, сладкие сливки, она подумала, что все-таки теперь все будет иначе.

Жернов тихо шелестел, и из щели между двумя толстыми дисками сыпалась тонкая струйка муки. Ухватившись за вертикальную ручку, Аксинья и Милица молча налегали на нее всем весом, до выступившей на лбу испарины. Вдвоем они только-только одолевали ход тяжелой мельницы. Передышкой служили краткие мгновения, когда Аксинья досыпала мелкие жесткие зерна в отверстие верхнего жернова, и монотонный труд возобновлялся. Намолоть следовало достаточно, чтобы мать замесила вечером новое тесто, а утром испекла хлеб. Это, пожалуй, было одно из немногих занятий, когда сестры делали что-то вместе, но их молчание не полнилось дружелюбным согласием.

Нежная и светлая, как речной песок, мука собиралась на холстине, расстеленной вокруг мельницы. Стоило Аксинье ссыпать очередную порцию в кувшин и объявить, что дело сделано, Милица потеряла к занятию всякий интерес и направилась прочь, словно желая оказаться как можно дальше от старшей сестры.

– Мне нужно в лес, травы собрать, – громко объявила Аксинья на всю избу.

Это было враньем. Совесть кольнула, но Аксинья отмахнулась от нее, как от назойливого комара.

– Хорошо, иди, – мать кивнула, раскатывая рубелем на столе выстиранную золой одежду. – Милица, подмети-ка пол да сходи полей огород!

Не дожидаясь, пока раздастся нытье младшей сестры, которой приходилось выполнять теперь гораздо больше обязанностей по хозяйству, Аксинья прихватила плетенное из ивовых прутьев лукошко и направилась через огороды к Тихомолке. Она порой пользовалась этой привилегией – улизнуть от забот под предлогом поиска лекарства – после того, как Василь обратился к ней за помощью. Старик был на редкость крепок и до сих пор ходил в поля вместе с сыновьями, однако и его начала тревожить старость. Одну луну назад, когда рожь еще густо зеленела, не подернувшись позолотой, он зашел к Емельяну и Марфе и, поставив на стол кувшин янтарного меда, смущенно попросил:

– Плечо болит у меня, во всю ширь размахнуться не могу. Немолод я уже, конечно, да и сыновья на смену пришли, но… Авось ваша дочь скажет, что это за хворь?

И Аксинья согласилась помочь. С тех пор она изредка убегала в лес, чтобы бездумно побродить, наслаждаясь свободой, вволю поболтать с иволгами да поползнями, прикармливая их хлебными крошками, да вдосталь полакомиться душистой земляникой.

К духам она обратилась взаправду только один раз – после того, как поняла, что в ле́карстве у нее способностей не более, чем у амбарной мыши. Тогда, пробормотав что-то насчет благословления предков, она выскочила из избы Василья, где столпилась в ожидании совета вся его семья, и бросилась в священную рощу. Аксинья брела наобум, уже догадываясь, что к яблоне ведет не тропа, а желание, и постепенно тени сгущались, душистые березовые гривы сменялись скрюченными колючими ветвями.

На этот раз яблоня возникла не на холме, а на усыпанной хвоей полянке среди сумрачных, как стражи, елей. Словно сотканная из воздуха, она слабо, испуганно трепетала, окруженная серебристым мерцанием. На мгновение померещилось, будто яблоня пытается прильнуть к елям, спрятаться за их мощными стволами – да корни не пускают. Аксинья медленно, все еще в сомнениях, приблизилась, на этот раз внимательно рассматривая странное дерево. Плоды с нижних веток исчезли: с тех пор как Аксинья сорвала их год назад, новые так и не завязались. Даже листья, казалось, были те же самые, как если бы их выточил из камня скульптор, запечатлев в вечной неизменности.

По коже стаей вспорхнули мурашки. Но… разве у нее был выбор?

– Ой, глупая, ну зачем ты это делаешь?

Аксинья замерла, услышав знакомый голос. А синица укоризненно продолжала:

– Нешто тебе мало того, что уже получила? Это ведь не твое, опомнись! Выпуталась из беды, и ладно, зачем испытывать судьбу?

– Старик Василь просил помочь ему, – Аксинья резко обернулась. – У меня нет выхода.

– Почему? – птаха безмятежно пожала крыльями. – Смерть, как и рождение, сопряжена с испытанием. Каждому из нас придет свой черед дряхлеть. У Василья есть сыновья, которые его поддержат, и внуки, которые утешат его старость. Ты не должна бесконечно рисковать ради чужого блага. Когда ты только обрела дары, ты тяготилась ими. Неужели успела забыть тот страх, те сожаления? Мы ведь по-прежнему ничего не знаем об этой яблоне.

Аксинья потупилась. Правда, сквозящая в замечаниях синицы, на мгновение шевельнулась в душе горечью. Над головою мерно шумел лес, погруженный в летнюю дремоту. Его не волновала человеческая маета. Он всегда следовал закону жизни и смерти, и этот древний, первобытный