Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

она не чувствовала сил заставить себя сдвинуться с места и подойти к подруге. Слезы застыли и превратились в камень.

Когда Ежена вернулась, протянув россыпь влажных разномастных камушков, Аксинья ощутила, как они пульсируют, вобрав в себя частички ее тепла, чаяний и сомнений. Медлить было нельзя. Поманив Ежену за собой, Аксинья увела ее выше по течению, в дикие заросли люпина, который уже вымахал в человеческий рост. Скрывшись среди душистой луговой поросли, Аксинья велела:

– Брось камни на землю.

Побледневшая, испуганная Ежена неуверенно раскрыла ладонь, позволяя голышам мягко соскользнуть. Аксинья склонилась, пытаясь прочесть явленное, однако тайный смысл не поддавался. Блуждая вокруг да около, поддразнивая, он неизменно ускользал из поля зрения. Это раздражало. Аксинья прикрыла глаза и устремилась в темноту, откуда доносился зов, ухватила нити предсказания, вытягивая их наружу.

Когда сила, корень которой она нащупала, заполнила ее нутро, Аксинья хрипло вскрикнула. Ей казалось, будто ее конечности свело судорогой, а тело, подобно марионетке, нанизали на некий стержень и она стала теперь его сосудом, но не сутью, а суть в ней появилась иная. Словно та власть, к которой она исподволь все это время стремилась, наконец-то подчинилась ей. Сила распирала, подчиняла кости и мышцы. И, принимая в себе это чуждое, неведомое, Аксинья начинала видеть его глазами. Суть вещей проступала сквозь привычные очертания, и камни, выпавшие из дрогнувшей руки подруги, говорили с ней, необъяснимым образом складываясь в узор…

– Норов у тебя крутой, как у быка, Ежена, – хрипло выдавила Аксинья; ее мутило от зыби, которой подернулись небо и травы, будто то были не они вовсе, а лишь их бесплотное отражение. Голос у нее прорезался низкий, властный, она и сама дивилась, откуда он такой взялся. – Тяжко тебе будет поначалу в чужой семье, свекру да свекрови-то прислуживать. А муж твой до ласки будет не особо охоч, хоть и зла за его душой тоже не окажется. Много слез прольешь ты поначалу, на локотке спать будешь[37]. Но ничего, притерпишься помаленьку, и жить будете ладно. Детишек народится у тебя много, всех выносишь и всех выкормишь, и станут они тебе крепкой опорой.

Только теперь, изрекши предсказание, Аксинья почувствовала, как отпускает ее наваждение. Ветер, колышущий сарафан, вновь обрел прохладу, в траве зазвенели насекомые. Ежена, отпрянув, с тревогой всматривалась в искаженный лик подруги. Однако, осознав свою судьбу, она часто-часто заморгала, смахивая невольные слезы, поклонилась и вдруг, резко повернувшись на пятках, убежала, оставляя Аксинью в одиночестве.

Что ж, действительно, как прежде, больше не будет ничего.

Глава 8

Как будто в нас что омертвеет

Иван уже вынырнул из чужого прошлого, сознавая себя, стряхивая крупицы ожесточения, которое разрасталось в душе колючим терновником, когда в его сон вторгся знакомый леденящий голос:

– Обернулось смертью чувство нежное,Не терзают боле страх и мука тяжкая,Только смысла в той любви теперь ни зернышка.Ах, зачем такое с нею сталося?

Иван рванулся, пытаясь высвободиться из когтистой хватки тонких пальцев, но среди сонма неясных теней грядущего и прошлого не было точки опоры. Оставалось лишь барахтаться, борясь с превосходящим по мощи противником. Песня душила, окутывала плотным туманом, который забивал киселем легкие. Иван ощутил, как тонкие иглы-клыки приблизились к его шее, готовясь к ядовитому укусу… Еще миг – и станет поздно. В последнем отчаянном усилии он швырнул свое тело вперед – и со слабым стоном выпростал из-под себя ладонь, которую неудачно прижал бедром. Исчезли вьюга и жуткий лик Снегурушки, однако песня продолжала звенеть и плакать:

– Горе-горюшко горемычное!Ты, как цепь, за мною все стелешься,Горьким звоном за косу цепляешься,Сердце гложешь тоскою пудовою!

И мотив, и голос наяву оказались совсем иными. Сбросив липкие мурашки страха, Иван оглянулся и обнаружил, что Аксинья сидит на дальнем краю плота, обхватив руками колени, и покачивается в такт собственной песне. Судя по всему, она была столь глубоко погружена в переживания, что позабыла о скрытности, всхлипывая и причитая:

– Не лететь лебедушке за краснымсолнышком:Крылья связаны да опутаны.Не плясать девице с красным молодцем —Не встречать в избе сватов кушаньем.А лежать мне во сырой земле:Совесть скорбную свою слушати,Слезы лить сквозь веки сомкнутыВо сырой земле да в краю неведомом.

Аккуратно отвернувшись, чтобы не издать лишнего шороха, Иван притих. У каждого из них было свое горе, и он понимал, как важно порой дать ему волю. Если запереть чувства внутри, они, как и провалившееся в трясину животное, перебродят, сгниют где-то в глубине, и их трупный яд будет медленно сочиться, проникая в настоящее…

– Как полынь-трава, моя доля горькая,Сиротинушкой я осталася —Сиротинушкой да при живой матушке,Сиротинушкой да при родном батюшке.Как болит душа, надрывается —С нее слезы текут неизбывные,Я умоюсь ими, что росой утренней,Память скорбную убаюкаю.

Слушать Аксинью было тяжело. Она напоминала брошенного котенка, что слепо тычется мордочкой во все углы, издавая слабый писк, который рано или поздно затихнет. Иногда на деревне таких топили – за ненадобностью. Сжав зубы, Иван терпел до тех пор, пока стенания не сменились тяжелыми вздохами. Раздался тихий плеск: Аксинья умывалась, приходя в себя.

Фыркнув, будто бы спросонья, Иван громко потянулся. Нежный розовый, как цветки мальвы, рассвет отражался в прозрачной воде. Последние, самые яркие звезды усыпали небосвод слюдяными блестками, их легкая дымка мерцала и переливалась в вышине. Покой и благость наполняли этот безмолвный мир. Верно, такой была земля в начале своего сотворения Близнецами.

– Все хорошо? – не удержался-таки Иван, когда, обернувшись, заметил, как глубоко избороздила лицо Аксиньи печаль.

На фоне безмятежного и полнящегося красотой пейзажа оно казалось бледной маской.

– Да так… сон плохой приснился, – быстро ответила она, отводя припухшие глаза. – Знаешь, я…

Аксинья беспомощно оглянулась, понимая, что посреди бескрайней воды да неба и деться-то некуда. Умолкла.

– А мне хороший привиделся, – Иван нарочито благодушно улыбнулся. – Хочешь, расскажу?

И он повел речь, пока Аксинья удивленно шмыгала носом.

– Снится мне, что стал я вновь мальцом, когда мог еще колесную спицу телеги оседлать да заместо извозчика ею править…

– Ч-что?!

– Да ты слушай, не перебивай. Решил я, значит, в лесу корья для лаптей надрать. Пошел по опушке, да вдруг вижу гнездо в траве, а в гнезде не яйца, а настоящие самоцветы: изумрудное, сердоликовое и янтарное. Ну, думаю, свезло! На ярмарке чудо продам, лошадь новую отцу куплю, еще на радости для матери и сестры останется. Спрятал за пазуху и шагаю дальше. Вдруг раз – мимо меня заяц пропорхнул и в кусты. Я наклонился, тропку-то звериную разведать, а под ветками нора. И широка она, что туесок, и глубока, как печь! Пока глядел, голова у меня закружилась, ноги подкосились, и полетел я прямиком в пропасть!

– Постой-ка…

– Да ты слушай, слушай. – Иван изо всех сил старался сохранять серьезный вид, наблюдая за все возрастающим недоумением Аксиньи. – Очнулся – а вокруг светло, точно днем, хоть и солнца никакого нет. А это пышет жаром