Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Все видела: и как вы живете, и какие соседи у тебя хорошие, и как с Агафьей рассорился… А теперь больше нет их на этом свете! Принесла я им сквозь столетия погибель! Права была матушка: нет от меня никакого толку.

Аксинью мелко-мелко трясло: впервые она отдавала себя на суд. Всю жизнь обманывая и таясь, наконец-то говорила правду. Ей не нужно было прощения. Муки раскаяния, которым она предавалась в заточении, истерзали ее страшнее своры псов, Иван теперь это ясно понимал. Как понимал и то, что, сказав про свою любовь к ней, про то, что она единственная сейчас помогает ему не сойти с ума от отчаяния, он сделает Аксинье только хуже, потому что она не считает себя достойной любви. И потому вместо того, чтобы утешать, Иван схватил Аксинью за плечи и грубо встряхнул, прикрикнув:

– А ну, прекратила реветь! И если ты действительно раскаиваешься, то выполняй свой долг и будь моим оружием, а не распускай сопли!! Как я без тебя расправлюсь с демоном?!

Пискнув от ужаса, Аксинья замерла. Из опухших красных глаз все еще текли слезы, но в них наконец-то появилась некоторая осмысленность.

– Да… да-да, конечно… Мы должны ее уничтожить, – кивнула она, икнув. Шумно шмыгнула носом, все еще вздрагивая, и наконец-то заозиралась. – Где же мы очутились?

– Хороший вопрос… Еще бы и переночевать, и сил набраться где-то надо.

– Ваня… – Аксинья пристально всмотрелась в него, угадывая за напускным спокойствием подлинное состояние души Ивана.

– А что поделать? – Иван отстраненно пожал плечами. – Убивать демона на голодный желудок уж точно гиблая затея.

Намеренно или по воле случая домовина Плакальщицы не выпустила их обратно к погосту. Иван окинул взглядом обступившую их громаду бора – заиндевевшего, застывшего в глубоком сне. Качающие верхушками сосны глухо покряхтывали, внимая заунывной колыбельной северного ветра, который, наверное, нашептывал им о своих странствиях. И сосны-кумушки, кутаясь поглубже в снежные шали, дремотно клевали носом: «Да-да, так оно и было… Спой нам еще! Корни наши глубоки, и думы неспешны». На гребнях сугробов, точно пена, золотились обрывки осыпавшейся коры. Солнце пробивалось сквозь завесу облаков размытым пятном, уже отмерив бо́льшую часть дня, сверкало на свисающих с веток сосульках.

– Подожди-ка… – протянул Иван, прозревая. Поднявшись, он медленно двинулся от дерева к дереву, внимательно их изучая, пока не воскликнул: – Я знаю эту зарубку! Вон там должна быть еще одна, крест-накрест!

И побежал, бесцеремонно взметая вокруг себя снежную пыль. Аксинья, все еще шмыгая, кое-как поспевала следом. На втором стволе и правда искрился застывшей смолой крестообразный рубец. Иван надтреснуто, с облегчением засмеялся:

– Это наши места. Вон там, за ложбинкой, охотничья сторожка, где мы с отцом и другими мужиками всегда оставляем припасы. А дальше уже и деревня будет. Идем!

Все так же оставаясь внешне невозмутимым, Иван принялся прокладывать путь. Он не мог сказать, что это было – отчаяние или решимость отомстить. Но чувство свернулось в душе тугой пружиной, чтобы выстрелить в нужный час.

До сторожки и правда оказалось всего ничего, даже запыхаться толком не успели. Сперва показался соломенный навес – сквозь запорошенные снегом жерди маяком горели бока сосновой поленницы. И тогда уже Иван с Аксиньей разглядели и обледенелую сторожку, по окна утонувшую в наносах. Снег лежал на ее крыше, точно искристый слоеный пирог. Примерзшую дверь пришлось отмыкать чуть ли не кинжалом, и когда она со вздохом открылась, в лицо терпко пахнуло прокопченным деревом. А внутри наконец-то ждало человеческое, родное: каменный очаг, длинная дубовая лавка, на которой ютилась кухонная утварь во главе с котелком, запасы вяленой оленины и сухарей. Все было покрыто серебристой вязью инея.

– Ух, вот и хозяйство! – радостно заявила, потирая ладони, Аксинья. Пар вырывался из ее рта невесомыми облачками. – Что ж, пора бы и над ужином подумать.

Она по-прежнему ходила в сарафане: когда в лесу Иван предложил Аксинье свой тулуп, она с грустной усмешкой покачала головой: «Ты забыл, что я все еще не человек, и холод мне не так страшен. Лучше оставь пока себе».

И сейчас, точно во сне, Иван с изумлением наблюдал, как она сноровисто ворошит оставшийся в очаге хворост, зажигает лучину и хватается за котелок, чтобы наполнить его снегом. Аксинье, очевидно, доставляла удовольствие эта возня, и в промороженной до бревен сторожке сразу будто бы стало теплее от ее задора. Домик, казалось, прислушивался к действиям большухи[38], откликался на деловитую ласку. И Ивану вдруг нестерпимо захотелось, чтобы они оказались в избе, и мать бы рядом, напевая, ставила хлеб, а братья за окном весело расчищали от снега двор. Прибежала бы с охапкой пряжи раскрасневшаяся Марьянка после посиделок с подругами, возвратился бы с охоты отец, и все бы дружно сели ужинать. А Иван мог бы смотреть на Аксинью, не скрываясь и не придумывая нелепых тому оправданий, и говорить ей ласковые слова, и даже обнять, когда бы она, уставшая от жара печи, отерла со лба пот. Прижал бы к себе и почувствовал, как бьется птицей ее сердце и как пахнет от волос душистым березовым отваром…

– Я пойду наколю на ночь дров, – сипло сообщил Иван, снимая висящий на стене топор, но у порога спохватился: – Как думаешь, безопасно расходиться? Не нападет на нас поодиночке демон?

Аксинья замерла, прислушалась к бархатной тишине бора.

– Нет, я отсюда не чувствую ее присутствия. И, судя по тому, что нам рассказала Плакальщица, Снегурушка недальновидна, иначе бы она уже давным-давно уничтожила вашу империю. Так что сомневаюсь, что и сейчас она намеренно выслеживает тебя. Иди, не бойся. За меня тем более.

Солнце уже превратилось в алый осколок и сверкало за деревьями, готовое вот-вот нырнуть в ранние сумерки. Воздух загустел, заискрился и подернулся синевой. На бледно-розовом, обескровленном небе чернели острыми пиками верхушки елей. Утрамбовав сапогами полянку и отодрав от смерзшейся поленницы первый чурбан, Иван взмахнул топором. Перед взором невольно мелькнул насмешливый лик Снегурушки, и лезвие с оглушительным треском рассекло древесину. Вместо брызг крови полетели щепки. Иван взмахнул еще и еще…

А колючей звездной ночью, когда по сторожке разлилось тепло и налипшая на стены изморозь влажно заблестела, они с Аксиньей сели хлебать мясной бульон. Плотные, почти осязаемые тени притиснули их друг к другу. Снаружи завывала стужа, бессильно ударяясь о захлопнутую дверь, а горячее варево разливалось по жилам приятной истомой. Черпали прямо из котла, попутно обсуждая, что принесет демону смерть. Вряд ли Снегурушку можно убить, пронзив сердце или отравив. А отрубив голову? К сожалению, Плакальщица не успела поведать им подробностей. Зато Иван вспомнил свои жуткие сны, теперь понимая, что видел в них прошлое Мораны.

– Так это значит, в тебе великий дар, Ванюша, раз ты одною думою сумел сущность Снегурушки прозреть, – ласково произнесла Аксинья. – Мой дар вот заемный и потому