Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Мало того что теперь ей придется юлить и изворачиваться, объясняя «явленное духами» грозное знамение. Так еще и вышедшее из-под контроля колдовство порядком напугало ее саму. Сейчас, оглядываясь, она понимала, что даже не почувствовала, как колдует, будто не ее то была воля.

С отвращением скинув с себя одеяние Стужи, Аксинья обернулась и… не узнала обступившего ее леса. Вместо высоких, статных берез и сосен кособочились облезлые ели. Облепленные белесым лишаем стволы напоминали торчащие остовы костей. Корявые корни расползались по влажному темному дерну, точно змеи, в их узловатых впадинах мутно блестела вода. Грязно-желтое небо, словно после пожара, недвижимо застыло над топью. Не день, не ночь – только безлюдная, иссохшая тишина. Да и снега-то не было.

– Как… что же это? – растерянно пролепетала Аксинья. – Ужель все еще сплю?..

Она яростно потерла кулаками глаза и, снова заозиравшись, обнаружила, что и дерюга-то с мочалами пропала. Позади, точно скрип, раздался вкрадчивый смешок:

– Ох и недолго тебе осталось, коли это место видишь…

– Кто здесь?! – жалобно вскрикнула Аксинья.

Отовсюду, уставившись на нее, выглядывали кроваво-алые бусины брусники. Теперь ей стало по-настоящему страшно: это место менялось, жило по своим законам.

– Кто? – ехидно проскрипел голосок. – Лучше бы знать, кто ты. Иди-ка, погляди.

На расстоянии сажени, там, где топь лысела, превращаясь в побережье, блеснуло грязное озерцо. На негнущихся ногах Аксинья приблизилась и медленно опустилась на колени. Мертвая гладь напоминала студень. Ей не хотелось глядеть, но одновременно давным-давно мучивший ее исподволь вопрос пересилил, заставив подползти к самому краю и осторожно перегнуться. Из сумрачной глубины полыхнули два желтых глаза. Аксинья оторопела. Мало-помалу перед ней проступало чудовище: острые, торчащие изо лба рога, жесткие перья, тонкие пальцы ящерицы. Обледенев от ужаса, Аксинья истошно закричала, и существо, исказив рот, тоже показало мерзкую гримасу отвращения.

Аксинья попятилась на четвереньках, измазываясь в вязкой жиже, а затем опрометью бросилась прочь, не разбирая дороги. Чаща слилась в размытое пятно, ветки хлестали по щекам, но ведунья ничего не чувствовала. И так же внезапно, как нагрянул морок, она выскочила на зимний проселок, к знакомым полям, где вдалеке уже веселилось пламя и заливались балалайка с бубнами…

Ослабев, Аксинья рухнула на дорогу, надрывно хватая ртом воздух. Легкие будто стали глиняными. Сердце рвалось из груди, стуча у самого горла. Протяжно захрипев, Аксинья заскребла ногтями жгучую наледь. Несколько страшных мгновений ей казалось, что она сейчас умрет, но затем ужас, а за ним и неведомый недуг начали понемногу отступать.

С трудом ворочая свинцовое, взмокшее тело, Аксинья отползла за ближайший куст да так и легла в изнеможении в снег.

– Что это было? Я схожу с ума? – всхлипнула она и разрыдалась.

Страх и одиночество раздирали ее: страх за свою жизнь, страх, что в следующий раз она не сможет вовремя остановить бедствие, страх, что люди посчитают ее чудовищем. Так мало времени… Так мало она пожила в спокойствии и достатке, и вот уже нагрянул час расплаты? А вдруг ей предстоит умереть?.. Как оказалось, одними кошмарами не расплатиться за однажды совершенную дерзость. И что случится быстрее: она сойдет с ума или селяне прогонят ее из деревни, когда догадаются, какую опасность представляют теперь ее чары?

Кажется, маменька была права: она и правда никчемное чудовище…

Точно раненый зверь, еле избежавший копий охотников, Аксинья крадучись побрела по заснеженным зарослям в пустую деревню, чтобы забраться на печь и отогреть онемевшее тело.

– Ну, выведала чего? – спросила Аксинья, бросая сойке горсть зерна.

Сегодня ее не преследовали дурные сны, и сама она встала ранехонько. Тихо отворила дверь и, накинув на плечи платок, спустилась к реке, на белеющие в сером рассветном сумраке камни. Теплый южный ветер приятно дул в лицо, по берегам пушились молодой зеленью березы. Где-то вдалеке заиграла дудочка пастуха, и Аксинья невольно перенеслась сердцем в прошлое, когда гнала за околицу корову и мечтала опробовать свои наивные девичьи чары на Матвее.

Тот уж с год как обзавелся семьей, отстроил избу. Матвей сам ходил к Аксинье за пророчеством, какую из девиц лучше в дом привести, и Аксинья не обижалась: теперь, при ее положении, Матвей считал ее слишком необычной для того, чтобы взять в жены. Вероятно, так думали и остальные. Хотя самой Аксинье казалось, что она готова быть верной и благодарной любому, кто проявил бы к ней ласку.

Она уж давным-давно умела плести кружева да бисерные накосники, и тканые узоры выходили у нее ровными да гладкими, как у матери, – целый сундук накопился. Вот только стоило ей прийти на съезжие гуляния в соседние деревни, как сверстники бежали к ней за ворожбой, а люди постарше – с просьбой вылечить или спасти от сглаза. Так что вскоре она туда и являться перестала, чтобы лишний раз не страдать. Вероятно, будь у Аксиньи подруги в дальних селах, она могла бы съездить погостить, да и мужа там подыскать, не столь наслышанного о ее колдовстве. Однако она сама отрезала себе эту возможность, разойдясь с Еженой и Есенькой… И даже показаться на глаза Феодоре, которая уж пятый год лила слезы над пустой люлькой, она бы никогда себя не заставила.

Аксинья запрокинула голову к сверкающим молодым звездам, драгоценной россыпью протянувшимся над рекой. Их вид всегда бодрил ее, наполнял душу необъяснимым таинством… «Нету, нету звездочек, может, утонули?» – отчетливо прозвучал в памяти участливый голосок Праскуши. Аксинья вздрогнула и отвела взгляд.

Наконец-то спикировавшая на камни пичужка вернула ее в мир насущных забот. Развязав мешочек, Аксинья высыпала в ложбинку камня зерно.

За прошедшие пять лет она научилась хитрить, лгать, выдумывать на ходу чушь и притворяться, убеждая людей в своем могуществе. Птицы стали ее верными помощниками, приносящими известия о самых дальних деревнях, и слава ее как ведуньи, которая способна прозревать настоящее и будущее, лишь росла.

– Ну, выведала чего?

– Да тихо все. Маленький народился в Кудряшовке, Евсеем нарекли, – принялась перечислять, поклевывая зерно, сойка. – У косой Анфисы корова лягнула бидон и расплескала молоко, скоро снова придет к тебе жаловаться на сглаз…

– Да уж… – с досадой протянула Аксинья.

Анфиса была сварливой, неугомонной бабой, и пусть она исправно одаривала родителей Аксиньи маслом, саму Аксинью уже тошнило от ее бесконечных жалоб на нечистую силу, которая соседке везде мерещилась. И ведь не откажешь же! Порой казалось, что лучше бы второй раз земля на дыбы встала… Тогда, после проводов зимы, Аксинье удалось успокоить селян: дескать, ни одного забора или клети не было порушено, а значит, знамение это хорошее. Благословлена их деревня духами за радение, и будет она и дальше богатеть, и вырастет на ее месте город, потомкам на радость, отцам и дедам на славу. Вроде поверили, а теперь, когда одолели летние хлопоты, и вовсе забыли.