Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

терпкая несправедливость побоев, озлобленность на Милицу, собственная отвратительная беспомощность и твердое решение, что больше с ней никто не посмеет так обращаться. Аксинья потянулась к старику, но тот отступил к обрыву. И в ушах эхом вновь отдалось: «Проклята! Проклята! Проклята!» А значит, не будет ни семьи, ни свадебных гуляний по полю, ни детей, ни чинной старости в окружении золовок и сыновей… Ничего, что положено человеку!

– Ты связалась с иной силой, обладать которой людям не должно, – отрезал сказитель, указав на нее перстом. – Теперь ты лишь сосуд, вместилище ее, и будет она владеть тобой, не ты ей!

– Ты лжешь!! – в отчаянии и ненависти закричала Аксинья.

Она не могла вынести эту боль, которая в кровь раздирала душу… Небо зарокотало, и огненная вспышка, ломаной, кривой линией озарив реку и деревья, ударила в гусляра. Без единого звука тот откинулся назад и рухнул с обрыва.

Ведунья в оцепенении замерла, боясь дышать. В шелесте и невнятном бормотании ночи она настороженно прислушивалась, точно забравшаяся в курятник лисица, не бежит ли кто из деревенских к берегу. Но мир был сонным и безмятежным, как младенец. Ему никогда не было дела до Аксиньи: то ли презирал он ее, то ли не желал замечать. Она вновь оказалась одна, наедине со своим преступлением.

Аксинья сбежала вниз. До подножия берега было недалеко, но это в любом случае не помогло бы несчастному: своим ночным зрением ведунья различала, как дымится одежда, а в нос бил запах горелой плоти. Старик погиб мгновенно.

«И это к лучшему, иначе убили бы меня», – лихорадочно подумала Аксинья. Все действия приходили на ум сами собой: скинув лапти и высоко подвязав юбку, она схватила труп за плечи. Тот оказался непомерно тяжелым. Оскалившись от натуги и утопая ступнями в илистом песке, Аксинья потащила его в реку. Несколько шагов в студеной воде, от которой заломило щиколотки, по склизким от водорослей камням – и волны с шелестом подхватили добычу, увлекая в центр реки. Оскальзываясь, Аксинья выбралась на берег и обернулась: серое лицо сказителя с закатившимися белками и чуть приоткрытым ртом покачивалось на антрацитово-черной поверхности среди таких же серых бликов.

Аксинья вскинула руки: для безмозглой речной живности песни не требовалось, ей было достаточно направленной на нее воли… Темная поверхность вспучилась, поглощая жертву на глазах у ведуньи. Виски кольнуло, и по лбу побежали влажные струйки: это рога, раня кожу, отнимали себе все больше пространства.

Дрожа, Аксинья подошла к реке, чтобы смыть кровь, потом плотно замотала платком голову, надела лапти, одернула юбку и, шатаясь, как в бреду, двинулась к избе кружным путем…

Рассвет облегчения не принес. Внутренности скручивало от страха, каждая минута была пыткой в ожидании разоблачения. Аксинья не знала, от чего ей страшнее: от грядущего людского суда или от чудовищности совершенного злодеяния. Все то, что ночь укрыла тенями и безумием, при свете дня обрело истинно уродливые черты. И то, как она воровато возилась у реки и затем, крадучись, утопила в Тихомолке еще и гусли. Все это Аксинья переживала повторно, как наяву.

Вспомнив, как пенилась и утробно чавкала черная вода, обгладывая еще не остывший труп, она не выдержала и исторгла завтрак на землю двора. Желудок протестующе сжимался от отвращения.

– Что с тобой, Аксиньюшка?! – всполошилась Евдокия.

– Да недужится что-то, полежать пойду, – Аксинья постаралась ласково улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

С трудом взобравшись по лестнице, она доплелась до кровати и рухнула, уставившись невидящим взглядом в бревенчатую стену. Ни плакать, ни кричать не хотелось. Аксинья лишь отрешенно думала о том, что убила человека. И вместе с этой мыслью будто бы окончательно каменела ее душа, лишаясь способности чувствовать. Стала ли она такой же, как Сыгней? Заслуживала ли смерти? Аксинья не знала, ей хотелось лишь спать, спать, спать, будто бы она могла заснуть в этой, а очнуться уже в иной реальности, где нет ни проклятия, ни рогов, ни волшебной яблони. Но долго отдыхать не пришлось. На улице раздались крики, шум, и в дверь забарабанила Евдокия.

– Аксинья, там… там наши тебя требуют! Я им сказала, что негоже тревожить тебя, но они грозят сами подняться, коли не спустишься, – в ее обыкновенно робком голосе звенел испуг, который придавал Евдокии настойчивости, и Аксинья поняла, что отказать не удастся.

Народу у крыльца собралось порядочно. Люди были хмурые, как нахохлившиеся воробьи, их встревоженное бормотание напоминало шорох осенней листвы, которую кружит ветер. Некоторые женщины уже начали плакать, и липкий страх и смятение, разлившиеся в воздухе, стали практически осязаемы.

– Рыба в озере пропала, ведунья, – коротко бросил мужик. – Знаю, что худо тебе, но без еды станет и того хуже.

– Рыба? – растерянно переспросила Аксинья.

Она ожидала другого обвинения.

– Да. Сегодня с утра ходили – ни карася, ни малька, только мертвая вода одна. Что-то нехорошее вновь делается в наших краях.

– А гусляр? И он пропал! – подозрительно заметила из-за его плеча женщина. – Признавайся, не знаешь ли чего, ведунья? Ведь в твоей избе он проживал, и я видела, как вы вместе к реке вчера шли.

– Да как ты смеешь? Свой язык поганый прибери-ка, – возмутилась Глафира. – Я знаю Аксинью сызмальства, и нет девочки более кроткой, чем она!

– Да я тоже, знаешь ли, не со вчера здесь живу, – ядовито ответила та. – Когда наш дом в соседней деревне сгорел и мы сюда перебрались, пусть провидица ваша и не смешливая была, но похожая на обычную девку. А сейчас бледная, как тень, глаза запали, сверкают из-под бровей, что зенки у совы. Ходит, зыркает – слова лишнего не вытянешь, точно тяжко ей человечья речь дается. Странная она стала.

Аксинья обернулась в сторону озера, поймав себя на мысли, что точно в том же направлении смотрела из окна, когда в сердцах пожелала наказания жителям деревни. Вот как. И это сбылось! Вся ее прежняя жизнь рушилась стремительнее, чем Аксинья успевала осознать.

Нужно выбраться в мир, найти настоящего колдуна. Но как отсюда сбежать? По дороге Аксинью нагонят, да и в соседних селах враз узнают, а в лесу она долго не протянет. Много зерна с собой не утащишь и от незнакомых птиц вряд ли стоит ждать помощи. Деревня казалась клеткой.

Впрочем, разве у нее был выбор? Она уже практически перестала контролировать свою силу…

– И гусли-то, гусли тоже пропали! Не отправился же он на ночь глядя в дальний путь? А зарница вчера какая над рекой была, видел кто-нибудь? То-то же. Без грозовых туч, без дождя. Тут явно что-то нечисто, – продолжала смущать народ неугомонная баба.

– Странная? Ну, так посмотри поближе, – очнувшись от размышлений, Аксинья спустилась с крыльца, нахраписто надвигаясь на обвинительницу.

Уж чему-чему, а игре на публику она научилась за эти годы сполна. Толпа отпрянула, оставляя оробевшую смутьянку в одиночестве, а Аксинья громко произнесла:

– День-деньской глаз не смыкаю, чтобы