Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

– Как же я возьму тебя в жены, коли ты уже носишь кокошник замужней женщины? – только и вымолвил воин.

– Я не замужем. Местные не берут никто, пугаются силы моей. А тебе как раз под стать придусь, буду стеречь покой твоих хором.

Селяне зашумели пуще, возмущаясь бесстыжим речам ведуньи, но Аксинья и бровью не повела. «А почему бы, в конце концов, и правда не стать княгиней?» – озадачилась она про себя. Бездумно высказанная мысль теперь не казалась ей такой уж глупой. Раздраженная переговорами с необычным собеседником, который только и норовил, что возражать, Аксинья позабыла и о недавнем страхе, и о нависшей угрозе. Проклятие вновь показалось чем-то незначительным, далеким, а прежняя жизнь, полная власти, взыграла в крови, опьяняя воображение. Маменька считает, что ей, Аксинье, не суждено стать чьей-то женой – так и поделом. Аксинья станет княгиней, и ее жизнь будет в сто раз лучше, чем у хваленой Милицы. И если отец с матерью полагают, что будут вечно сидеть у нее на шее, загребая подарки просителей, то глубоко ошибаются. Она, она!..

– Нет, все равно не могу, – князь твердо покачал головой после некоторого молчания.

Щеки Аксиньи вспыхнули. Услышать отказ оказалось оскорбительнее, чем она предполагала.

– Почему? – уязвленная сухим ответом, переспросила она. – У тебя уже есть супруга? Так возьми меня второй! Или советницей при дворе.

– Причины моего отказа тебя не касаются, ворожея. Но коли хочешь моего совета, бескорыстного, то нехорошо над традициями смеяться: уж коли в девках засиделась, так и носила бы голову непокрытой, так честнее. Вторых жен в наших краях не берут. Да и зачем мне жена, которая всеми силами стремится родное село покинуть, когда его постигла беда?

– Ты рассуждаешь о том, чего не знаешь, – прошипела Аксинья, едва сдерживая закипающее негодование. – Однако если ты привык, что все играют лишь по твоим правилам, поворачивай прочь без моих предсказаний!

Князь смерил ее долгим и тяжелым взглядом.

– Я думал, здесь живет мудрая ведунья, а вижу лишь бесстыжую и наглую девку, – бросил он, разворачивая коня. – Позор, который ты сама навлекла на себя на глазах твоих людей, будет тебе лучшим наказанием.

Не успел княжеский конь переступить копытами, как налетел дикий ледяной ветер. Белоснежные облака заворчали, стремительно наливаясь угрожающей чернотой, и, ослепив людей, в скакуна ударила молния. Коротко застонав, он повалился замертво вместе со всадником.

Селяне шарахнулись врассыпную; крики ужаса слились с ревом детей, а в хлевах вдруг обреченно, протяжно завыла скотина. Аксинья ощутила жгучую боль, будто кто полоснул ее лоб ножом, а затем услышала треск: ткань платка, плотным жгутом укрывавшего ее голову, прорезали два острых, на глазах разрастающихся рога. Мгновение – и разодранная повязка спала, являя всем истинный облик провидицы.

– Скверна! Скверна! Наша провидица погибла! – завопил кто-то, и село наполнилось горестным плачем.

Воины дружины выхватили мечи, их мрачные лица горели жаждой мести.

– Нет… нет… не подходите, – пролепетала, озираясь, Аксинья, безотчетно размазывая заливающую лоб кровь. Однако куда бы она ни бросила взгляд, люди отступали, прячась за спины всадников. Ее собственная семья спешно заперлась в избе. Аксинья почувствовала, как страх подступает к горлу, застывает мольбой в непролившихся слезах. – Не трогайте меня!

И взвывший вместе с ее криком ураган сбил и людей, и лошадей с ног. Обрушившийся в мгновение ока, он ломал деревья и душил пылью; взрывал зеленеющие пашни, уничтожая посевы; срывал крыши с изб и хлевов, швыряя их на головы людей, умерщвляя животных, разрушая все богатство, что успела скопить деревня, будто и не было нескольких лет безмятежного благоденствия. Где-то вспыхнул пожар, и жители, причитая, бросились спасать нажитое. Однако ветер лишь крепчал, не позволяя никому сделать и шагу.

Деревню накрыла ледяная тьма. Только вой бури и вспышки молний прорезали ее пространство, в котором вопль Аксиньи чудился скорбной песней: дрожа и схватившись за лоб, она пыталась унять боль от растущих рогов и покрывающих руки перьев. Десятки, сотни острых ростков вспарывали кожу, и боль эта, мучительная, исторгаемая ведуньей, загремела по срубам крупным градом.

Ненасытный огонь и смертоносный снег, кромешный мрак и вспышки холодного, хищного света – все потонуло в первобытном хаосе, а в центре его была стенающая, корчащаяся ведунья…

Когда же боль утихла и силы покинули ее, наступила вязкая, мертвенная тишина. С трудом разлепив веки, Аксинья обвела взглядом побоище. Хриплый стон застыл в ее пересохшем горле: она не узнавала в грязном месиве, искореженных постройках и телах погибших родную деревню. Ее терем обрушился и горел, чудом не задев бывшую хозяйку.

– Нет, нет, что же я наделала?.. – Аксинью затрясло, как в лихорадке, а сквозь треск огня проступало новое, страшное осознание: у нее больше не было привычного человеческого тела.

Тонко, тревожно пропела стрела.

Еще не успев осознать, что это за звук, Аксинья вскрикнула от пронзившей плечо боли: один из всадников, осторожно подтащив к себе лук, выстрелил, надеясь поразить чудовище в сердце. Те, кто выжил – не только воины, но и простые люди, похватав кто какое мог оружие, – грозной, молчаливой стеной двинулись на превратившуюся в чудовище провидицу.

Еще один, совсем слабый разряд молнии, заставивший толпу попятиться, жалобный протяжный вопль – и про́клятая ведунья скрылась за обломками избы, устремляясь к Скверному лесу…

Раненая рука противно немела, покалывая. Аксинья продиралась сквозь Скверный лес, шатаясь от усталости. Пот заливал глаза. Она не помнила, как преодолела Тихомолку: должно быть, ужас придал ей решимости. Мокрая одежда цеплялась за колючки, рога путались в сплетениях ветвей. Аксинья не превратилась полностью в птицу или зверя, стала уродом из страшного морока и брела напролом сквозь заросли и овраги, зная, что оставляет следы. Однако на то, чтобы передвигаться осторожнее, уже не хватало сил. Ведунья лишь бессознательно переставляла ноги, падала, оскальзывалась, с каждой минутой опасаясь, что больше уже не сможет подняться.

Яблоня возникла перед ней, расположившись на этот раз на берегу озерца. Чистые и прохладные воды сулили ласку и утешение, но Аксинье было не до передышек: серебристая листва потускнела, почти лишившись потустороннего сияния. Теперь это было обыкновенное увядающее дерево, и лишь горящий на вершине плод еще напоминал о прежнем могуществе. И, кроме него, яблок больше не было.

– Как же так… – Оторопев, Аксинья осела на густую, в мелких, как звездочки, цветах траву. – Неужели… то были не сны?

Будто что-то надломилось в душе от страшной догадки, и смутные надежды, какие бы ни были, разом отхлынули. Шатаясь, Аксинья доплелась до яблони и облокотилась на ее дрогнувший ствол, прижимаясь к нему всем телом. Сомкнула веки, пытаясь уловить хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь слово, но дерево, как и всегда, хранило безмолвие. Стих и знакомый шепот на задворках сознания.

– Я знаю, я желала слишком многого, – выдавила наконец Аксинья. – Прошу, прости меня!