Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

хищного духа в лабиринте корней, и теперь удивительно легко погрузился в прежнее состояние, будто оно всегда было рядом – стоило лишь протянуть в правильном направлении руку. Иван думал о том, что знание – самая ценная вещь, которой может обладать человек. Именно оно помогает вовремя предотвратить опасность или сделать правильный выбор. И тот, кто уразумел это, несет отныне ответственность перед всем человечеством.

Если у него получится выжить, он начнет изучать незримые законы, на которых строится мироздание. Людей, способных противостоять демону, должно быть больше. И даже если жрецы Бездны порицают магию, он продолжит дело Агафьи и сохранит крупицы знаний, выучится грамоте и запишет их. Чтобы однажды они тоже спасли кому-то жизнь…

Аксинья шагала чуть позади, тоже погруженная в переживания. Говорить не хотелось, и даже утром они обмолвились лишь парой слов. Когда Иван очнулся, ведунья уже бодрствовала, разваривая в котле последнюю порцию солонины. Хотя, быть может, как нечеловеку, ей просто требовалось меньше времени для сна, ведь она всегда просыпалась раньше него. Услышав, как Иван зевает, Аксинья обернулась, ставя перед ним чугунок с похлебкой.

– Поедим и выдвигаемся? – произнесла она с печальной улыбкой, полное значение которой он теперь понимал.

В глубине серых глаз вновь плеснулся страх, что ее оттолкнут, обругают, лишив последней крупицы тепла, но у Ивана не было желания обвинять Аксинью. Ни она когда-то, ни он – никто из них не представлял во всей полноте, с чем им придется столкнуться, ни один не сознавал последствий своих действий. И бремя людей прошлого, которое легло на их плечи, они тоже не выбирали. Все, что им осталось, – это сделать так, чтобы больше никто не страдал. История Йота и Мораны должна наконец завершиться.

– Да, идем, – он тепло улыбнулся, замечая, как внутри Аксиньи все трепещет при виде этого света, как дрожат в порыве благодарности губы.

Казалось, еще мгновение – и она бросится ему на шею, однако нежность в глазах ведуньи медленно присмирела, остановленная невидимой преградой. Взяв себя в руки, Аксинья кивнула и потянулась к ложке.

– Аксинья, только я не понял… – все-таки спросил после пары глотков Иван. – Почему Йот помог тебе тогда, в самый первый раз? Ведь это потом он не мог отказать, когда между вами образовалась связь.

– Я думаю… – смущенно потупив взор, прошептала ведунья, – пусть он и превратился в чудовище, чтобы убить Морану, в нем все-таки осталось что-то человеческое. Ведь он не отказывался от любви, как она. И даже после превращения в дерево в нем сохранились отголоски тех чувств. Мой зов о помощи пробудил их, и Йот решил помочь. Поделиться кусочком силы. Быть может, если бы я, съев только одно яблоко, спокойно прожила до старости, эта сила вернулась бы к нему с моей смертью. Но я не понимала, что нельзя желать больше того, что нам уже дано… – Голос Аксиньи предательски дрогнул, и ее передернуло, как от боли. – Ты же обещал не расспрашивать меня о прошлом, разве не так? – заметила она с укором.

– Да, прости, – Иван кивнул, и с тех пор ни один из них не проронил ни слова.

Местность постепенно становилась все менее дикой, выдавая близость человеческого жилья, а тело наливалось усталостью. Рубаха под кафтаном взмокла, а мороз лизал шершавым языком щеки, выжидая, когда можно будет скользнуть за шиворот липким, пробирающим дрожью холодом. Это была борьба на истощение с заведомо смертельным исходом.

Когда в просвете между соснами сверкнула застывшая лента реки, Иван взобрался на гребень одного из холмов, что полого переходили в пойму. По ее дну змеилась поземка, будто, пока торжествует жизнь, ночная вьюга облюбовала себе здесь логово. Тусклое небо сливалось с горизонтом, осыпаясь на землю белесым крошевом.

– Смотри! – прошептала запыхавшаяся Аксинья: чуть ниже, у самого берега, на снегу простерлась окоченевшая лиса.

Ее густой мех остался не тронутым ни охотниками, ни диким зверьем, которое рыскает в поисках пропитания. Мир умирал – без грома, бури или изрыгающих пламя гор, вместо этого погружаясь в безмолвную слепящую пустоту. Быть может, так сказывалась засевшая иглой тоска, но Ивана не покидало ощущение, что там, где ступала про́клятая Морана, зимний лес становился по-настоящему пустынным. За время пути они даже ни разу не заметили бесшумно парящих сов.

– Трудно представить, что она бродила вот так, среди льдов, веками, – сокрушенно выдохнула ведунья. – На такое и правда способен только тот, кто лишился души.

Сердце Ивана тревожно сжалось: вдали уже маячило разбросанное по склону селение. Соседи, родители, Марьянка – все это вспыхнуло в памяти с новой силой.

– Вперед, – разомкнув непослушные губы, прохрипел он.

Началась последняя часть их трудного пути.

Время теперь то растягивалось, то вовсе замирало. Съезжая вниз по склонам и взбираясь на откосы, Иван не мог избавиться от наваждения, что они никогда не преодолеют это расстояние. Весь трудный и опасный путь по чертогам духов прошли, а здесь земля как будто вставала дыбом, не пуская домой. Отталкивая и преграждая путь. Повергая в отчаяние.

И все же он начал постепенно различать больше деталей. Когда стало понятно, что ни над одной избой не вьется дым, Ивану будто кто дал под дых. Заледенели проруби, а ведь обычно мужчины обновляли их каждое утро. Что-то чернело на улицах – то ли брошенные вещи, то ли повозки… И только взойдя на последний пригорок, Иван осознал, что это трупы. Людей и животных. Взрослых и детей. Взгляд невольно цеплялся за одежду, узнавая каждую простершуюся в предсмертной агонии ледяную статую.

Кто-то окоченел в мгновение ока. Кто-то рухнул, залитый кровью, да так и отдал тепло зиме. По отдельным группкам тел можно было примерно предположить, как развивались события: вот у дома старосты застыли несколько мужиков, воинственно подняв топоры, – судя по всему, Снегурушку все-таки решили изгнать из селения. Видимо, после еще нескольких странных смертей у жителей кончилось терпение. А быть может, в округе пропала вся дичь… Но никто не подозревал, что пришелица лишь развлекается и вместо испуганной девчушки на них ощерится жуткий демон. Вот, очевидно, Морана пустилась на охоту, пользуясь смятением людей и истребляя их, как овец; вот отец попытался подстрелить Снегурушку из-за угла, да так и застыл навеки, не успев спустить тетиву… Отец…

У Ивана подкосились колени. Перед внутренним взором проносились каждое знакомое лицо, каждая улыбка.

– Держись! – громко крикнула на ухо Аксинья, подхватывая его.

Нечленораздельно промычав, Иван высвободился из объятий ведуньи и, цепляясь за ломающиеся от его напора деревца, поковылял на видневшуюся тропку, которая вела от реки к околице. В глазах потемнело от бессильной ярости. Все быстрее и быстрее вниз по холму – вскоре Иван уже несся, будто спасение деревни зависело от его скорости, словно он мог обогнать само время. Только сейчас он понял, насколько в глубине души надеялся на чудо, – и только