Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

текущая по телу и лохмотьям Аксиньи, собралась, ожила и устремилась к демонице, оплетая ее тонкими жгутами.– Горько заплакали разом старые раны,Но больше не оступлюсь.Вскрою ножом я все старые шрамы!И кровью искуплюВсю тьму, что создала,Все то, чему виной!

Морана зарычала, разрывая путы когтями, но кровь Аксиньи, подстегиваемая звонкой и яростной песней, завихрилась и еще крепче стянула демона.

– Как по медвяной и чистой росе полевойТвой голос меня ведет.Пусть гложет сердце кручина и боль сожалений —Страх больше не сожмет.Когда огонь зажжем,Когда развеем мглу,То смело и открыто, без стыда,Тебе в глаза я посмотрю.

Спеленутая Снегурушка корчилась, щелкая зубами, и было видно, как она силится освободиться, точно неистовый зверь, угодивший в силки. Аксинья застыла и продолжала в забвении петь, вскинув руки, и Ивану казалось, что она тянется к нему, и слезы, уже человеческие, катились из ее глаз. Опомнившись, он поднял лук и положил стрелу на тетиву.

– Случай то или судьба(Сможешь ли ответить мне?),Что щемит в груди тоскаСквозь столетья по тебе?Если встретимся опять,Если будет суждено,Вспомнишь ли, как звать меня?Или будет все равно?

Стрела дрожала, грозя промахом: девицы стояли практически друг напротив друга. Собственные озябшие пальцы казались Ивану вырубленными из камня. Налипший на ресницы иней мельтешил перед взором. «Успокойся. Ты сможешь, – велел себе Иван. – Отец учил тебя не промахиваться». И воспоминание о погибшем родителе зажгло сердце яростью, пробежало по телу жаром. Подхватив эту нить, Иван натянул ее, как тетиву, и снова прошептал, ощущая, как заклятие обретает четкую, подобно резному узору, форму:

– Пусть из ярости соткется,Рода зов звенит во мне!Хищная утихнет жажда,И конец наступит тьме!

Снегурушка глухо вскрикнула, когда стрела пробила ее грудь. Было неясно, прикончил ли ее выстрел, однако, судя по тому, как она покачнулась, рана оказалась серьезной.

И тут же эхом отозвалась Аксинья:

– Сможешь ли меня простить,Коли правду расскажу?Можно ль мне тебя любить,Али многого прошу?Таков мой путь…

Едва песня умолкла, ведунья всхлипнула и бросилась к Моране, крепко обнимая ее.

– Синья, нет! – воскликнул Иван, вдруг догадавшись, что она собирается сделать. – Синья!!

Он побежал наперерез, пытаясь остановить ее, а в памяти острым осознанием всплывало предупреждение Плакальщицы: «Сама себе начертала долю горькую, сама теперь расхлебывать должна…» «Я закончу дело Йота, и вы оба наконец обретете покой!» – завершала мысль Аксинья. Как мог он оставаться столь слеп, когда все – каждый жест, каждый ее поступок – говорило именно об этом! Нет, он должен помешать ей, должен быть иной выход…

Иван позвал снова. Завизжала истошно демоница, но ведунья уже рывком увлекла ее за собой в ближайшую горящую избу. Жалобный, испуганный крик Аксиньи оборвал все внутри Ивана… ему пришлось отпрянуть, когда двускатная крыша обвалилась внутрь сруба, взвиваясь к небу яркими хвостами пламени.

Повсюду полыхали и сыпали искрами дома. Снег таял, обращаясь в ручьи. Густые черные клубы дыма уносились столбами в небо, едкий дым царапал горло. Иван долго сидел и смотрел, как догорает пламя, оставляя после себя пепелище. Не было ни слез, ни отчаяния. будто кто стер его душу подчистую. Теперь он знал, что значит остаться одному: за все то время, что Иван путешествовал с Аксиньей, он успел сродниться с ней, а теперь не осталось ни единого человека, ради кого он хотел бы выжить. Но смерть не приходила, лишь овевал щеки непривычно теплый ветер.

Когда пламя улеглось, слабо, нехотя тлея, он побрел на негнущихся ногах среди головешек, обвалившихся печей, искореженной жаром металлической утвари, сам не зная зачем. Над черными силуэтами сосен рдел закат, окрашивая скованную льдом реку в золото и бирюзу, а над головой уже проклевывались яркие, помолодевшие звезды. И где-то в гуще леса вдруг задорно засвистела синичка, вспомнив о весне…

Иван чувствовал себя бесконечно усталым. Тепло колдовского огня постепенно рассеивалось, и следовало поскорее обосноваться на ночлег в избе Агафьи. Дом, находясь на отшибе, наверняка уцелел и продолжал пустовать. Однако Иван медлил, бесцельно шатаясь среди руин прошлого. Он долго ходил вокруг того, последнего пепелища, на котором сгорела Аксинья. Боялся увидеть то, что от нее осталось. Но и уйти, не попрощавшись, тоже не мог.

Обуглившееся бревно противно скрипнуло под ногой, когда он неосторожно переступил через него. Поблекший от жара жемчуг с ожерелья Снегурушки бледной крупой тут и там проглядывал сквозь копоть. Ивану сделалось дурно, и он, отвернувшись, облокотился на единственную устоявшую стену. Поодаль, в скоплении углей, еще мерцали последние искры. Нет – Иван прищурился – нечто светлое, как лыко, выделялось в белесой золе. Светлое, как локоны Аксиньи. В желудке все перевернулось, и Иван шагнул еще и еще. И там, под нагромождением почерневших балок, увидел ведунью из своих снов – нагую, но целую и невредимую, точно ее отдало обратно само пламя…

Резким движением Иван попробовал отбросить рухлядь в сторону, однако та, с виду хрупкая, не поддалась. Пришлось растаскивать деревяшку за деревяшкой в хаосе сгоревшего строения. Сажа сыпалась на неподвижную Аксинью, и ее бесчувственность пугала, душа вспыхнувшую было надежду.

Ободрав ладони в кровь и наконец-то прорвавшись сквозь завал, Иван осторожно опустился на колени и дрожащими кончиками пальцев провел по щеке Аксиньи – жива. И он как-то сразу понял по тому, как покрылась мурашками на холоде кожа ведуньи, какими отчетливыми стали линии лица, что это настоящая Аксинья и нет больше в ней прежней потусторонней силы.

Всхлипнув, он бросился выкапывать ее из горячего пепла, прижал к себе – должно быть, переусердствовал, но иначе ему мерещилось, что она тотчас исчезнет… Веки провидицы дрогнули, мутный взор скользнул по закатному небу, ноздри затрепетали, втягивая свежий воздух. Миг – и в широко распахнувшихся затуманенных глазах отразились мучительный страх, неверие…

– В-ваня?!

Не в силах вымолвить ни слова, Иван крепко поцеловал Аксинью. Эти пронзительные, исполненные надрывного исступления мгновенья растянулись в вечность. Аксинья даже не дернулась, и только напрягшиеся плечи свидетельствовали о том потрясении, которое владело ею. Когда Иван отстранился, она зарылась лицом в его тулуп и разрыдалась.

– Ваня… Ваня, я тоже… но я боялась признаться, ведь тогда бы у меня точно не хватило сил! Ведь это ты сразу решил бороться против Снегурушки, а я всегда была трусихой. И… и я готова была умереть. Плакальщица сказала, что это единственной способ подарить Йоту покой. Но я не чаяла вновь увидеть тебя… Ваня, прости меня!

Аксинья плакала, сотрясаемая запоздалым ужасом пережитой гибели. И, казалось, поверить в то, что нет больше ни ложной, чужой сердцевины, ни струящегося в жилах могучего колдовства, для нее было слишком мучительно. А мороз жадно лизал оголенную кожу, заставляя ее покрываться мурашками.

– Как холодно! – Аксинья опомнилась, мелко-мелко дрожа.

Слезы льдинками подсыхали на щеках.

– Жди здесь, – встрепенулся Иван. – Заройся пока в пепел.

Засыпав нагую девушку еще хранящей тепло золой, Иван опрометью бросился к отчей избе. Сердце гулко стучало, каждая секунда казалась роковой. Сдернув с крючка самую