Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Краем глаза Иван вдруг заметил белую фигуру, отделившуюся от безжизненного пейзажа. Снегурушка направлялась навстречу гостям не спеша, подобно сытому хищнику, который находится на своей территории. И, уловив еще лишь силуэт демона, Иван почувствовал, как злоба против воли скукоживается, уступая место острому животному страху. Споткнувшись, он оцепенел. В глазницах Мораны клубилась безликая, кровожадная тьма – теперь он ясно видел это иным зрением. Неодолимое желание повернуть и бежать как можно дальше в надежде, что смерть еще удастся обмануть, охватило рассудок…

А рядом придушенно, как птица, пискнула Аксинья.

Звук ее голоса пронзил Ивана, как заставляет встрепенуться сердце звук капели. И он вдруг вспомнил, что Аксинья только кажется храброй. Вспомнил, как она страдает и боится, как мучится и молча глотает слезы. Вероятно, из них двоих Аксинье сейчас было страшнее всего, ведь она столкнулась с Мораной впервые. Иван нащупал дрожащую ладонь ведуньи и крепко сжал, ощущая ответное благодарное рукопожатие. Они вместе. Они живы.

Он вновь взглянул в лицо Снегурушки, которая уже почти добралась до околицы. За время праздного безделья она успела нарядиться, как писаная красавица: в собольи меха, в пуховые платки да расшитые сапожки. На груди – жемчужные бусы, ладони величаво покоятся на животе, укутанные в заячью муфту. В каждом награбленном украшении Иван с болью узнавал вещи, принадлежавшие той или иной соседской семье. Морана не только убивала, но и оскверняла память погибших.

– Здравствуй, Ванюша, – мягко пропела Снегурушка. Она больше не скрывалась под нежной девичьей личиной – темно-вишневые глаза ее отражали лишь изощренный, жестокий разум, а губы растянулись в хищной улыбке. – Я уж думала, разгадал ты меня да сбежал в земли духов навеки, лишь бы не встречаться лицом к лицу. А ты еще и гостью привел!

Вопреки безмятежному тону голоса, от всей ее фигуры веяло мертвечиной.

– Как ты посмела их убить?! Всех до единого! – заорал вне себя Иван.

Сердце обратилось в расплавленный кусок металла, причиняя невыносимую боль, которая затмила даже страх смерти.

– Ох, Иван, – засмеялась Снегурушка. – Знаешь, а ведь когда-то и я люби… ла… – Ее удивленный взгляд остекленел, и речь сникла на полуслове.

Снегурушка замерла подобно марионетке, которой оборвали ниточки, и в это мгновение как никогда стала заметна зияющая в зрачках пустота. Но миг – и к ней вернулось прежнее холодное веселье хищника.

– Не бойся, мальчик, я скоро заморожу и тебя, и твою спутницу, и вам станет хорошо-хорошо. Ведь снег такой мягкий, пушистый, словно одеяло… – ее голос нежно ворковал, убаюкивая, терзая сердце.

– Не выйдет, Морана. Больше ты никого не убьешь, – выступила вперед Аксинья. – Я закончу дело Йота, и вы оба наконец обретете покой!

Ни одна жилка не дернулось в лице демона, словно это была застывшая маска. Да и не помнила она, быть может, более о брате, ведь то не душа даже была, а лишь малый ее осколок. Последнее проклятие погибшей чародейки, брошенное в этот мир, да ее последнее сожаление. Зато отовсюду завыли волки, и из перелеска к ногам Мораны сбежалась целая стая.

Снежная красавица усмехнулась, как оскалилась. Зрачки полыхнули жаждой жестокой расправы.

– А у тебя нет сил, а у тебя нет сил, а у тебя нет сил… – беспечно засмеялась она, кружась, точно в танце. Порыв жесткого ветра обнял ее взметнувшейся кисеей вьюги. – Ты всего лишь сосуд, вместилище чужих сил, жалкое их подобие. Тогда как я и есть сама зима, сама смерть!

– Нет, я сумею одолеть тебя, Морана! Потому что я не предавала своих чувств и в моем сердце по-прежнему горит любовь. А от тебя осталась лишь холодная, пустая тьма. Дунь на нее – и рассеется без следа.

Красавица обнажила длинные, острые, как у змеи, клыки, и глаза ее превратились в две пустые глазницы, на дне которых загорелись злые огоньки.

– Беги, Иван! Делай, что я тебе говорила! – закричала Аксинья.

Снегурушка снисходительно усмехнулась.

– А успеешь ли остановить меня, прежде чем я его прикончу?

– Не слушай ее, Иван, беги! – твердо велела Аксинья, и тот бросился в обход, под защитную тень леса.

Позади зарычали, настигая, волки. Иван метнулся к ближайшему дереву, рассчитывая найти в нем надежный тыл, развернулся, выхватывая из-за пояса взятый из сторожки топор, но по земле будто ударили гигантским молотом. Ивана подбросило и швырнуло в высокие сугробы. Не заботясь о потерянной шапке, он вскочил, разметав опротивевший снег, – и замер.

Стаи не было: жуткий морок рассыпался мелкими ледяными иглами. А в том месте, где стояла Аксинья, из земли тянулись корявые корни, нацеленные остриями на демона. Да и сама Аксинья исчезла: вместо нее над землей реяла птица с человечьей головой. Ее матово-серые, как сталь, перья напоминали грубые лезвия, а морщинистые лапы оканчивались когтями. С лица не мигая взирали два желтых глаза, лишенные ресниц и бровей. От знакомого облика остались лишь русые волосы, но и их увенчали тяжелые антрацитовые рога. Впервые Иван как следует рассмотрел уродливый облик Аксиньи, который являлся ему во снах.

– Я так не хотела, чтобы ты видел меня такой! – горестно проклекотала она. – Ну же, беги!

Снегурушка захохотала, и, как некогда в битве с Йотом, буран подхватил ее, вознося над землей. Небо потемнело, накрывая деревню преждевременными сумерками, и ветер завыл, как спущенный с цепи дикий зверь.

Иван помчался со всех ног, но снег вдруг повалил мокрыми хлопьями, слепя глаза и сливаясь в неразборчивую молочную муть. Пришлось брести на ощупь, то и дело налетая на деревья, однако столь же резко непогода начала утихать. Щеки вдруг опалило холодом. Отряхнувшись, Иван сбросил с одежды тяжелую налипшую массу, и она разлетелась по земле звенящими осколками: дорогу перед ним устилал блестящий и гладкий, как ковровая дорожка, лед. Стоило сделать шаг, и мир тут же полетел вверх тормашками.

От удара тело отозвалось болью, но Ивану было все равно. Как одержимый, он поднялся на четвереньки и пополз. Затем выхватил топор, вонзая лезвие в сверкающую, как леденец, поверхность и подтягиваясь. Все потеряло значение, кроме остервенелого стремления наконец-то добраться до родных, до Марьянки… Из ближайшей избы, вопреки надежде, пахнуло все тем же холодом и тленом.

– Есть кто живой? Дядя Яхонт… – начал было Иван и вздрогнул: прямо в сенях застыл направлявшийся на улицу заиндевевший старик.

Он выглядел почти как живой, только невидящие зрачки выдавали мертвого. От резкого толчка дверью статуя пошатнулась, не удержав равновесия, рухнула на пол и разлетелась на осколки. Ивана пробила дрожь; он ударил себя по щекам и, преодолевая оторопь, шагнул в избу.

Старуха сидела у потухшей печи, к ней склонилась, протягивая каменный хлеб, соседка. Пол глухо потрескивал: это лопалась покрывающая его тонкая корочка пушистого инея. Точно плесень, он затянул каждый горшок на поставце, каждую салфетку и пядь стен. Толстые сосульки свисали с мертвецов, залепив им глаза и рты.