Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

хорошо, точно праздник. Наливное, напитывающееся силой солнце било в глаза, отражаясь от наледи, морозный, чуть влажный воздух вовсе не жег, а ласкал щеки. Звенел во дворах детский смех, и большухи бегали за маслом к тем, у кого уже народились телята, а мужики расчищали от снега дворы… Все было таким привычным – а все-таки чужим.

Прежде чем зайти в избу, где приютили Аксинью, Иван решил немного прогуляться: уж больно долго неба открытого не видел, воздухом свежим не дышал. Поведя плечами, он потянулся и не спеша побрел вдоль изб, попутно здороваясь с жителями. Люди сочувственно улыбались, оборачивались вслед, встревоженно перешептывались. А Иван ни о чем не думал, лишь жадно вбирал в себя наглое карканье ворон, мягкое поскрипывание наста, пряные ароматы скотного двора и свежевыпеченного хлеба, сена и нарубленных дров – и так неповторимы, так сладостны были эти запахи и звуки жизни!

Ноги сами вынесли к простору, к озеру. Застарелой щетиной чернел из сугробов рогоз, ровная, недвижимая гладь простерлась до противоположного берега, прерываемая лишь цепочкой заячьих следов. Весело смеялись неподалеку девицы, полоща в воде холсты. И, точно по волшебству, Иван вдруг увидел и ее у проруби с коромыслом. Совестливая Аксинья, разумеется, не могла усидеть без дела, уже принявшись помогать по хозяйству тем, кто дал ей кров. Иван покатал на языке звенящее, отдающее ландышевым цветом имя, прежде чем позвать:

– Синья!

Девица замерла, затем опустила в прорубь второе ведро, проломив тонкий ледок, и только тогда обернулась. Иван сбежал к ней с пригорка. Взгляд Аксиньи был дружелюбный, спокойный как ни в чем не бывало, но Иван уже знал, что это притворство. И все же замялся, спросил неловко:

– Ну… как тебе в наших краях? Не тоскуешь?

Раньше их беседы складывались сами собой: была общая цель, общий враг, и не требовалось лишних предисловий. Даже после победы над Мораной смерть все еще дышала в затылок: пешком добраться через дикий лес, по трескучим морозам, до ближайшего селенья – лихое испытание. Но теперь они будто вернулись в изначальную точку. И вновь стояла перед ним степенная знахарка, к которой он не знал, с какой стороны подступиться.

Аксинья смущенно улыбнулась:

– Люб мне край твой. Люди кругом добрые: и помогут, и советом направят. Чай, не пропаду, – она потупилась, не решаясь спрашивать про ту единственную ночь, когда переступила через девичий стыд.

Этот поступок остался там, вместе с жестокой битвой и глухим отчаянием, о которых никому не поведаешь. Тогда сама мысль о будущем казалась нелепой: оно сузилось до пары мгновений, в каждое из которых путникам грозила гибель. А теперь рассеялось страшное колдовство, померкло перед светом Яви опасное путешествие – и новая жизнь легла перед ними, как чистый лист, на котором что захочешь, то и запишешь. И Иван решил не ходить вокруг да около: уж раз дана вторая попытка, так и надо ценить ее, не медля.

– Послушай, Синья, не могу я без тебя. С первого раза, как увидал, приглянулась ты мне… Будь моей женой! Люди нас в беде не оставят, помогут устроиться.

– Выйду я за тебя, Ваня, – порозовев, промолвила та. Губы ее тронула едва сдерживаемая улыбка, и Аксинья их поджала. – Только…

– Что?

– Я хочу, чтобы все по правилам было. Чтобы сваха уговаривала, а девки под руки меня по деревне вели, хоть и пришлая я… Можно?

– Разумеется! Другого и не будет. Я попрошу дядьку Евсея помочь, к следующему году чтобы…

– Значит, так. Ну, свидимся тогда! Приходи к нам сегодня вечером пироги есть, поговорим еще.

Открытая, теплая улыбка скользнула солнечным зайчиком, обогрела сердце. Лукаво оглянувшись, Аксинья вдруг украдкой поцеловала Ивана в морозную щеку и, подхватив коромысло, как ни в чем не бывало заскользила вверх по склону реки. Иван смотрел ей вслед – девушке из своих снов, вспоминал благословение родителей на свадьбу с Вербой и чувствовал, как на глаза наконец-то наворачиваются долго не шедшие слезы.

Глава 11

И все ж мы вернёмся к истокам

Развернулось, запело куликами да жаворонками, ласточками да коростелями лето искристое. Расцвело липой душистой, запенилось березой жемчужной. Раскинуло поля пестрые, дыхнуло росами сладкими и ночью парно́й, что нежнее и ласковее дня. Зашептало ручьями и медвяными травами…

Навалилось духотой и пылью, хлестнуло зноем лето красное. Въелось мошкарой в глаза, пропитало ядреным потом, пригнуло спину к земле трудом тяжелым. Прокатилось колесом огненным по посевам и рощам, нахмурилось грозою страшной, необузданной…

Глубоко и покойно вздохнуло, нарезвившись, лето удалое. Окутало туманами молочными, пролилось рассеянным грибным дождичком. Зарделось в низинах ягодами сочными, сверкнуло в вышине звездами холодными, потянуло первой влажной прохладой да мхом, да пряными ароматами спелых яблок и хрусткого сена.

С того момента, как люди вышли на пахоту, и до самого первого снега Иван и Аксинья не знали продыху, работая за четверых. Кормили их в каждой избе по очереди, чтобы у всех убыло запасов поровну, и каждую семью и Иван и Аксинья стремились и за хлеб отблагодарить, и сделать что-то еще: лучше, искуснее, чтобы не совестно было помощь принимать потом, как свадьбу сыграют.

Дядька Евсей, который на самом деле Ивану был вовсе не дядькой, а хорошим знакомым его отца, согласился похлопотать, чтобы к будущей весне Иван и Аксинья устроились своим хозяйством. Еще после битвы со Снегурушкой Иван хотел увезти что-нибудь на память из родительского дома, но передумал: родные вещи слишком жгли сердце, оглушали печалью и тоской, и поэтому все их поглотил погребальный костер. А вот утварь из уцелевшего жилища Агафьи Иван решил забрать. Что-то еще он рассчитывал заработать охотой и ремеслом резчика, а где уж совсем не справится, должна была подсобить деревня.

Иван, пусть к вечеру и валился с ног на любую охапку сена, издалека приглядывал за Аксиньей, боясь, как бы ее не стали обижать: все-таки сказывалось, что нездешняя она. И выговор у нее был чуть иной, и обрядов местных не знала, и о том, что такое «подать» или «староста» слыхом не слыхивала. Вроде и огонь-девка, а чудна́я. Иван наплел, что на его деревню напала банда разбойников, а Аксинья вроде как их пленницей была, из далеких краев. Дала деревня Ивана разбойникам яростный отпор, да только в бойне той одним Ивану с Аксиньей и повезло выжить. Небылица была шита белыми нитками, однако люди, добравшись до Волчьего Хвоста и оглядев жуткое пепелище, и вовсе не знали, что думать. Пришлось им поверить Ивану, а вскоре кротость, услужливость и прилежность Аксиньи в труде оказались для селян весомее прочих странностей. Аксинью зауважали на каждом дворе, и, когда она шла по улице, ее приветливый голос не умолкал, перекликаясь с соседями.

Девки стали звать ее с собой у летних костров плясать, на озере купаться да лесные орехи собирать. Аксинья соглашалась, но