Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Аксинья обернулась, серьезно посмотрела на него – ни смешинки в глазах.

– Так ведь и помирают, бывает, при родах-то. Тут уж как повезет. Всяко может быть.

Ну о бедах судачить – что в болоте рыбачить. Вроде успокоил ее Иван, уговорил, убаюкал своими чудны́ми прибаутками, а как только легли да задремали, так судорогой живот свело. Аксинья чуть не заорала, зубы до черноты в глазах стиснула, пот горошинами на лбу выступил – и все сгинуло. Билась в стекло заблудшая муха, маячила в туманном сумраке свитая уже загодя Иваном люлька… И снова, стоило в безмятежный сон провалиться, точно кнутом хлестнуло. И пошло, и пошло, окатывая лихорадкой. Думала до утра дотянуть – а боль-то все чаще и все сильнее. Кое-как повернувшись, затормошила мужа за плечо.

– Вань, Ваня!

– Что?..

– Кажись, началось, – дрожащим голосом выдавила Аксинья.

C него сон как ветром сдунуло. Вскочил, грива волос топорщится.

– Рано же! К листопаду, говорила…

– Ну а что я сделаю, коли наружу просится? Сам проверь…

Аксинья заставила его пощупать твердый, сжимающийся при схватках живот. Иван чертыхнулся.

– Жди, я за Маланьей Калачовой!

– Нет, постой, – ухватила в последний момент, стоная, пролепетала из последних сил: – Рожать-то в бане надобно… Иди затопи сперва. Потом уж беги.

– Ладно-ладно, только жди!

Ночи-то в вересне-месяце[50] уже хмурые, туманные. Чтоб баню прогреть, какая б малая ни была, все равно время требуется. Давно Иван не прибегал к колдовскому огню: некогда было за суетой чары изучать, да и внимание чужое привлекать избегал, пока своим углом не обзавелся. А тут провел незримо пальцами, и мигом разлился жар. После яркого огня снаружи и того темней показалось: дегтярная чернота кругом, и месяц тоненький, прозрачный. Кое-как, на ощупь по плетням, добрался до избы Калачовых, забарабанил. Маланья, увидев Ивана, мигом все сообразила.

– Что, началось? Надобно баню сперва растопить.

– Да сделано уже.

– Ну, тащи туда, а я сейчас подойду. Дай-то Бездна, все живы останутся.

Аксинья скулила, беспомощно обхватив живот, и глотала слезы. Иван сгреб ее в охапку и вновь выскочил во влажную, студеную ночь. У него сердце готово было выпрыгнуть, стучало у самого горла, обливалось кровью. Аксинья, казалось, ничего не понимала, только выла так, как и собака не воет, и будто ножом кто надрезал и вскрывал Ивану душу. За нее бы кровью изошел, да не мог, и страшно было глядеть на странную влагу, струящуюся по бедрам жены, на ее оскаленное в зверином напряжении лицо. Как есть, внес в жаркое нутро бани, где уже гремела водой и лоханями тетка Маланья.

– Давай сюда ее, прямо на лавку. И сгинь, не мужское это дело! – И ласково уже Аксинье: – Ну-ну, моя милая, придется потрудиться. Надо помочь ему, ребеночку-то, чтобы на свет вышел. Все через это проходят, и ты сможешь.

– Я останусь! – встрял, упрямо захлопнув дверь изнутри, Иван.

Тетка Маланья хотела было рявкнуть, однако Аксинья закричала так жалобно и протяжно, что та только рукой сердито махнула.

– Ну тогда хоть сиди и не мешайся, окаянный!

Точно очнувшись, Аксинья вдруг простонала:

– Руки надо ополоснуть в отваре шалфея. Чтоб от хворей оградиться…

– Все-то она знает, – проворчала Маланья. – Сама, что ль, когда-то роды принимала?

– Принимала… – Аксинья слабо кивнула и тут же сморщилась, заплакала от боли.

– То-то! Самой трудиться – не советы давать. О ребеночке беспокойся, и без тебя скумекаю, что делать.

Иван с содроганием наблюдал, как соседка методично готовит отвар, омывает им руки до локтей и приподнимает подол роженицы, а Аксинья все кричит, кричит, пока не срывается на хрип, и кажется, что сил у нее бороться с этой жуткой напастью, которая грызет ее изнутри, все меньше.

Маланья что-то шептала, поглаживала живот, уговаривала. Уж и петухи за окном пропели, и им ответил с лугов скот, а роженица все маялась, не могла вытолкнуть младенца. Наконец, когда в полдень Иван все-таки сходил в избу перехватиться чем попало и поспешно возвратился, повитуха ласково приободрила:

– Давай, родная, чуть-чуть совсем осталось.

Аксинья оскалилась, заскребла ногтями по доске и как-то резко затихла. Черты и без того бледного ее лица осунулись, заострились, глаза тронула нехорошая синева. Слабо, в беспамятстве позвала: «Мама…»

– Ну тоже мне, сама теперь мамка, – хмыкнула Маланья, перерезая пуповину, однако было видно, что она растрогана.

– Она что, померла? – в ужасе прошептал Иван, взирая на то, что осталось от его некогда цветущей жены.

– Жива, жива, угомонись. Сейчас придет в себя. Держи-ка наследничка. Уж больно рано запросился наружу пострел – выхаживать его теперь нужно особливо. Ну-ка…

Из-за широкой спины Маланьи вдруг раздался громкий, режущий уши крик. Дрожащими руками Иван принял сверток, в котором виднелось сердитое красное личико, и в растерянности уставился на младенца. Он казался махоньким и уязвимым, как мягкое, лишенное иголок тело ежа. И вот теперь эту новую, неоперившуюся жизнь надо было беречь, как берегла и взращивала ее внутри себя Аксинья. И все же Иван не мог поверить, что этот кулек как-то помещался в чреве его жены, а потом вылез наружу. Нет, она точно померла!

– Назови.

Иван вздрогнул, очнулся: мутный взгляд Аксиньи был устремлен на сына.

– Дай ему имя, – вновь потребовала Аксинья, точно от этого зависело, сколько вздохов проживет их недоношенный младенец.

Иван посмотрел на нахмуренные брови, на большой раскрывающийся рот…

– Федор, – решил он, придвигаясь с сыном к жене.

– Значит, Федяшка. – Глаза Аксиньи заблестели, она восторженно, неотрывно уставилась на младенца, точно не замечая его криков.

– Давай-ка к груди приложи… – Маланья забрала ребенка, показывая, что делать.

Иван изможденно опустился на лавку, уронив на ладони голову. Напряжение спадало, растекаясь по жилам предательской слабостью. Он испытал прежнюю беспомощность, как во время битвы с Мораной. То страшное, уничтожающее чувство, с которым надеялся уж больше никогда не встречаться. Гласит народная мудрость, что долг мужчины – находиться на острие опасности, но, воистину, у женщин свои танцы со смертью…

– Ничего, крепкая она, еще не одного родит, – походя бросила Маланья.

Иван сглотнул, поежившись. Вновь блуждать по тонкой ниточке между жизнью и небытием? И все-таки… Он посмотрел на жену, устало любующуюся сыном, и внутри всколыхнулось нечто горячее, обдающее трепетным умилением. Странно было сознавать, что каким-то образом в этом крошечном тельце есть и частичка его, Ивана, плоти. Их с Аксиньей. Настоящее волшебство.

Остаток муторного дня спалось неважно: Иван бережно перенес жену на печь, но младенец то и дело хныкал, и Аксинья подсовывала ему грудь, давая слизывать густые капли молозива. Только когда замычали, возвращаясь с лугов, коровы, она, осовелая, вместе с малышом провалилась в какую-то глубокую пропасть, а очнулась уже поздно. В воздухе витали ароматы вкусной еды, изба была теплая, незастуженная, внизу шаркали знакомые шаги.

– Тетка Маланья… это ты готовишь?

– А кто ж еще? За молодыми-то старики должны приглядывать. Благо, с урожаем хлопоты на убыль пошли, Пелагея и без меня на дворе справится.

– Спасибо… – Аксинья подумала немного. – А Иван?

– В амбар урожай стаскивает, знамо что.

– Ой, замаялся, поди. – Аксинья свесила голову,