Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

ни боролась капель с последними заморозками, а закончилась пряжа, и все холсты были сотканы. Аксинья пересчитала: простыни да утиральники, самые незамысловатые, готовы, да несколько рубах мужу и себе. От вида тоненькой, тщедушной стопочки упало сердце.

Хлопнула дверь, Иван, отряхиваясь, как медведь, от весенней мороси, с довольным видом объявил с порога:

– Ну что, Синья, завтра избу всем миром будем ставить.

Это значит, свадьба скоро.

– Как, уже?..

Брызнули слезы из глаз, сдавило железным обручем горло… Все-таки не удержалась, заревела, как девчонка, хоть и знала, что, сколько бы ни лезла вон из кожи, не успеть за год то, что другие несколько лет копят.

– Чего голосишь, малахольная? – тетка Маланья подлетела тут как тут.

– М-ма-ало… – размазывая слезы, выдавила Аксинья. – Как я такое-то приданое жениху при людях поднесу? Только Ивану и успела рубаху вышить.

– Да будет, будет тебе, – замахала на нее Маланья. – Рази мы тебя, голубку, оставим без подарка? Такой мастерице и помочь не грех. Вот я тебе своих рушников добавлю, а в сарафане моем пойдешь, еще бабка моя на свадьбу его надевала. Хороший, нарядный. И будет ладно, и будешь красавица, ну?

Аксинья сквозь слезы сдавленно улыбнулась.

– Спасибо, матушка.

– Вот и вытри сопли. Главное, жениху вышивай, на него все смотреть будут, на мастерство твое. – Обернувшись, тетка Маланья погрозила обалдевшему Ивану: – Ты смотри за ней получше! Заполошная она у тебя, всю себя изведет и в могилу загонит.

Оторопело проводив большуху взглядом, тот вдогонку воскликнул:

– Еще б она меня слушала! – Помедлив, подошел к потупившейся Аксинье, взял ее за руку. – Ну что ты, Синья. И мне непросто, нет у меня того хозяйства и двора, который хотел бы тебе дать. А все же ждать – всю жизнь прождешь.

С готовностью Аксинья приняла обряды новой религии, которые причудливым образом переплавились с соблюдавшимися в ее время. Покрыла темя струящимся платком, под которым распустила волосы – уже не девица, но еще и не женщина. Скинула обувку: идти ей теперь следами мужа. Только села босой ждать у окошка горницы, уж стало слышно, как воюют у околицы парни с девицами, пытаясь пробиться сквозь плотный заслон. Угрозы, насмешки, ритуальные причитания – и хоть знала, что понарошку все, а побежали по телу мурашки.

Вот уж загрохотали по двору, грубо захлопали дверями: все громче, громче рыскают по углам… Аксинья не выдерживает, вскрикивает, когда толпа дружек во главе с Иваном вваливается к ней в горницу. Мучит память, как когда-то так же вся деревня ощерилась против нее багром и копьем, окружила плотным кольцом, грозя расправой.

– Что ты, горлица, – успокаивает один из них. – Не со злом мы пришли к тебе. Упорхнула ты далеко, а вот наш охотник просил тебя найти, к нему привести. Пойдешь ли?

И отпускает наваждение, и возвращается румянец щекам, и блестят глаза, отыскав Ивана. Он, выступив вперед, торжественно протягивает ей на рушнике пару сапожек, для которых сам зимой добывал кожу. Молча принимает Аксинья дар, приподнимает подол, показывая всем омытые настоем зверобоя и крапивы лодыжки, и обувается. Затем берет с табурета рубашку и пояс, которые заранее принесла с собой:

– Красен твой гостинец, да мой еще краше будет!

И сияет ткань червонным золотом, цветет маковыми полями в рассеянных лучах полуденного солнца, что пробивается сквозь слюду. Совсем страх проходит. С гордостью и затаенной усмешкой смотрит Аксинья на замерших в восхищении парней. Иван, когда принимает одежду, не выдерживает и наклоняется, целуя ее в покрывающий волосы платок, и в этом жесте вся нежность, вся торжественность момента.

После того как он быстро надевает подарок, запястья им крепко связывают пояском, и так, обрученные, они выходят к честно́му народу на улицу, где уже полнятся угощением столы. Селяне на крыльце осыпают их зерном, и уже ожидающий с молитвенником староста принимает у Аксиньи и Ивана обеты Близнецам-Создателям и осеняет новую судьбу, на которую они вступили, благословлением Бездны.

Однако сразу за стол сесть не удается: посрамленные девицы, не сумевшие уберечь невесту, начинают насмешничать над женихом, пока тот не одарит и их гостинцами: мелкими монетками да лентами с бусами. Только после этого все наконец рассаживаются и начинается настоящее веселье, а муж с женой, смеясь, пытаются есть из одной посуды свободными руками. Дородно смотрится Аксинья в старинном сарафане, пригляден и Иван в расшитой огненными да солнечными узорами рубахе. И хоть скромна свадьба и бедна молодая семья, а деревня смотрит не налюбуется, и у каждого хорошо на душе.

…Когда на зеленовато-голубом небосводе замерцала россыпь звезд, Иван и Аксинья вместе переступили порог. Стихли за крепкой дверью голоса охмелевших гостей, навалилась звенящая, волнительная тишина. Упал на старые половики Агафьи расплетшийся поясок.

– Ваня! – Аксинья бросилась Ивану на грудь, прижалась, точно век этого ждала. И тут же вскинулась, исступленно обняла его голову, зашептала: – Ванечка, любимый мой! Век любить тебя буду, Ваня!

Точно вся боль и вся истома, которые она хранила до сих пор в себе с той ночи, прорвались наружу. Иван прижался к ее пылающим губам, оттянул мягкие, пахнущие терпким дубом волосы, к которым так мечтал прикоснуться, когда они карабкались вместе по жуткому лабиринту корней. Затем подхватил вскрикнувшую от неожиданности Аксинью на руки.

– Ладно, женка, довольно ты мне от ворот поворот давала, теперь придется за все отвечать, – весело объявил он, подмигнув, и Аксинья, рассмеявшись, вновь потянулась к нему…

Обрезав очередную охапку луковиц, Аксинья отрешенно привалилась к бревенчатой стене сарая, слушая протяжный, задумчивый крик журавлей. Мир, окунувшийся в румяна закатного солнца, был малиновым, как раскаленный печной жар, рождающий хлеб. И так же пылало тело Аксиньи, разжигая внутри сияние новой жизни. Припомнилось, как когда-то мать прибила ее за то, что так же прикрыла глаза от усталости, но теперь все это наконец-то казалось далеким, зыбким, а первый ребенок и муж, хозяйство, требующее ухода, – вот они, зудящие явью и настоящие. «Все мнилось, что конец настает, а это лишь оказалось началом чего-то нового», – пробормотала себе под нос Аксинья.

Как картина перед взором воскресает: лилово-ржаные сумерки, искристая изморозь на окнах, подобно тонким росчеркам от когтей Снегурушки, и ветер, завывающий в трубе печи, – ворчливая, монотонная песнь. Аксинья поднимается, чтобы собрать посуду после трапезы, но задерживается около Ивана и, взяв его ладонь, прикладывает с многозначительной улыбкой к своему животу, наблюдая, как изумленно поднимаются брови.

– Что, уже?

– Ага, к листопаду рожу, – довольная собой, Аксинья подбоченилась, будто желая сказать: «Вот видишь, за мной дело не станет».

А сейчас… сейчас было тревожно и тягостно, ненастье какое-то на душе. И закат этот, парчовый и тоскливый, будто прощался, шептал о чем-то.

– Отрадно, – Иван, откуда ни возьмись, пахнущий потом и сосновой стружкой, вдруг притулился рядом, обнял за плечо, любуясь на облака. – Притомилась, краса моя? Уж раздалась ты порядочно.

Аксинья тоскливо вздохнула.

– Вот думаю, а вдруг помру я скоро?

– Как это