Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

– Вот, накидывай скорее!

Закутав Аксинью с ног до головы, Иван подхватил ее и почти побежал на взгорок, к пустующему жилищу Агафьи. Как у него хватило на это сил – протащить одним махом взрослую девицу через полдеревни, – он потом не мог понять. Зато как только он развел в печи колдовской огонь, по комнате разлилось блаженное тепло, и лицо Аксиньи заметно порозовело. Иван и сам устал, продрог, в изнеможении привалился к вымазанному глиной родному боку печи. Однако еще не время, еще рвется назад сердце, веля исполнить последний долг…

Из-под опущенных ресниц Иван окинул взглядом избу: как он и предполагал, здесь все осталось нетронутым, навевая воспоминания. Вот приступочка, на которую он взбирался мальчишкой, чтобы дотянуться до углублений печурок, в которых сохли валенки, вот мешок с остатками зерна, вот колотушка для обрядов. Ничего не украли, не осквернили жители деревни, с уважением отнеслись к памяти своей знахарки, пусть и не принимали ее веры.

Аксинья, нахохлившись под шубой, как воробей, внимательно наблюдала за Иваном.

– Там это… в сундуках женская одежда есть, – глухо проговорил он наконец, отворачиваясь. – А я пока пойду припасов из амбара нашего принесу. Завтра надо будет отсюда как-то выбираться.

К тому времени, как он вернулся, еще больше пропахнув гарью и дымом, Аксинья уже успела наварить каши и накрывала на стол. Вещи Агафьи пришлись ей как раз, разве что были чуть длинноваты, и Иван отстраненно про себя порадовался, как ладно Аксинья в них смотрится, будто и не пришелица из глубины веков.

– Попрощался со всеми? – коротко, понимающе спросила она.

Иван кивнул, молча кидая на пол мешок со снедью, который дотащил на санях. Те жуткие часы, что он провел, заходя к каждому мертвецу в избу и устраивая погребальный костер, выжгли душу, осели на языке горькой копотью, которая, казалось, теперь всегда будет мерещиться ему наряду с запахом тлеющей плоти, и все же голод – осточертевший, неуемный – не знал стыда даже в такие минуты. Иван стянул рукавицы, тулуп, валенки и, глядя прямо перед собой, уселся за стол, потянувшись к ложке. Аксинья сама всунула ему в руку зачерствевшую краюху и кружку травяного отвара. Опустилась на табурет напротив, тоже принимаясь за дымящуюся еду, которая приятным теплом разливалась по нутру.

Ночь снаружи была безоблачная, ясная, только протяжно лопалась иногда на морозе кора деревьев далеко в бору, да беззвучной песней играло на небе северное сияние – повествуя о вечном, непостижимом и о быстротечности человеческой жизни, которая тем не менее всегда стремится обуздать это вечное. Да что с того толку?..

Сделав несколько глотков, Иван вдруг выронил ложку и закрыл лицо ладонями. Теперь, когда не для чего было крепиться, когда ярость исчерпала себя, а вместо надежд осталось пепелище, наступило самое страшное. И эти пустота, и боль, и скорбная тоска ширились, нарастали с каждой минутой, разрывая на части.

– Ваня!

Аксинья бросилась к нему через лавку, обнимая, будто желая оградить от той муки, которую испытала когда-то сама, принять ее сокрушительный удар еще раз. Он это чувствовал по тому, как сцепились у него на затылке тонкие девичьи пальцы, и усилием воли заставил себя сосредоточиться на этой новой жизни, которая горела теперь в его руках. Он поднял голову, обхватывая лицо Аксиньи, окунаясь в преданный, лихорадочно блестящий взгляд. Его свет был поистине исцеляющим.

– Как это мы с тобой уцелели в когтях Снегурушки? – прошептал он изумленно.

Сонм мертвецов, искореженная, окровавленная деревня, скрывающиеся за дверью жарко натопленной комнаты, – все это вновь резануло сознание, заставив содрогнуться.

– Я не знаю, – едва слышно выдохнула Аксинья.

– Послушай, тогда, в последнем сне…

– Т-ш-ш! – она прижала палец к его губам, и в глубине спокойных, как озеро, глаз плеснулись вина и печаль. – Забыл наш уговор? Не расспрашивать о прошлом.

Ей хочется забыть, понял Иван. И пусть сама Аксинья никогда не избавится от сожалений, как и Ивана всегда будет жечь обещание, данное Марьянке, она хочет, чтобы другие поддержали эту грезу. Медленно отстранив Аксинью за запястье, Иван наклонился, вновь прильнув к ее губам, но на этот раз гораздо более жадно, настойчиво. Ладонь оплела девичью талию, привлекая плотнее.

Много позже ему казалось, что его рассудок помутила какая-то животная страсть, но посреди звездной выси, ледяной пустоши и царства мертвых теней ничего не имело значения, кроме огня, который еще горел в их с Аксиньей сердцах и давал им силы. Отринутые, подавленные, невысказанные – эти чувства теперь хлынули наружу, погребая под собой их крошечный, сузившийся до печной лежанки мир.

Аксинья ничего не говорила, только дрожала от волнения, когда Иван касался ее. Касался, как еще никого на свете. Она сама стянула сарафан и легла, готовая ко всему. И даже та боль, которую испытала в первые мгновения, была торжественной, исконно человеческой и словно разрушила звенья неволившего ее прежде проклятья.

А после Иван не запомнил ничего: ни как затемно собрались, ни как покидали деревню – возможно, он даже и не оглядывался, стремясь унести в памяти лишь светлый образ, – только вновь пробирающий до костей холод и заливающий глаза пот.

За пять дней пути они с Аксиньей съели всю еду, которую смогли взять, а ближайшее селенье все не появлялось. Не привыкшая к лютому северу Аксинья ослабла первой, и тогда, взвалив ее себе на плечо, Иван остервенело потащил свою единственную ношу. Вперед и вперед. Бездумно, сосредоточившись лишь на том, чтобы переставлять ноги по вихляющей туда-сюда колее, пока… пока…

Моргнув, Иван увидел над собой чистый потолок незнакомой избы. Застонал, чувствуя пронзившую все тело боль и взмокшее под одеялом от лихорадки тело.

– Очнулся, ишь? На-ка, попей.

Крепкая мозолистая рука поднесла к губам отвар. Пряный аромат ударил в ноздри, обостряя сознание.

– А Аксинья?! – Иван дернулся, но его, беспомощного, отбросили обратно на подушку.

– Да туты она, туты, у Калачовых, тоже отходит. Обморозились вы сильно.

С трудом повернувшись, Иван увидел знакомое лицо с крупным носом, пышную кудрявую бороду, веселые голубые глаза. Разлепил запекшиеся губы.

– Дядька Евсей…

– Он самый, – довольно кивнул тот. – Ты, что ли, будешь сын Бориса Горностая? Откуда вы такие загнанные? Девчушке точно память отшибло, только как кличут ее ответила.

Иван отвел глаза. Путешествие в чертогах духов и битва с демоном казались далеким кошмаром, в который не хотелось возвращаться. Да и как рассказать? Доказывать потом, что рассудок его не помутился и он говорит правду, было бы еще мучительнее.

– Я тоже мало что помню, – тихо произнес Иван. – Знаю только, что спаслись чудом. Нет больше нашей деревни, дядька Евсей.

– Ну-ну, лежи пока, а там разберемся, – мужик озабоченно покачал головой, считая, что гость еще не до конца пришел в себя.

С две седмицы Иван выздоравливал, прежде чем сумел самостоятельно выбраться на улицу. А там было так