Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

не особенно-то дурачилась. Надорвавшись, хлебнув в свое время слишком много горя, ее сердце, точно истончившаяся струна, уж не могло взять те предельные лихие ноты, которые свойственны бурной поре юности. А все-таки Иван видел, как светились радостью глаза Аксиньи и как не сходила с губ растроганная улыбка, когда она отдыхала среди общего веселья. И был рад ее счастью и покою.

С Иваном Аксинья вела себя на людях непроницаемо, даже как-то отстраненно, то ли тоже соблюдая некий свадебный ритуал, то ли стесняясь выдать слишком нежные чувства, которые им вдвоем уже довелось испытать. Иван не возражал, зная, что, когда солнце окончательно расплавится, точно масло, за линией горизонта и лес, озерцо и деревню окутает золотистая дымка, пахнущая костром и свежескошенными травами, Аксинья навестит его под ивой у ручья. И вот там-то, под пологом невесомых ветвей, переплетающихся с сумеречными тенями, поведает все, что за день передумала. И вновь заплещется в серебристых очах прежняя печальная усталость, и вновь их обоих свяжет нерушимой нитью то страшное, что пережили вместе и были вынуждены похоронить в своих сердцах. И будет и больно и грустно, и все-таки онемевшая от горя душа Ивана начнет понемногу исцеляться.

Однако стоило миновать пышной осени и посыпаться влажному, промозглому снегу, от которого в миг развезло дороги, Аксинья пришла да объявила:

– Вот что, Иван. Я до весны сюда больше не приду, и ты меня не тереби, – сухо, даже жестко это было сказано, как в грудь толкнула.

– Это почему так? – поразился тот.

Аксинья нахмурилась.

– А думаешь, легко девке всю зиму лен вычесывать да потом ткать? А у меня всего одна зима, чтобы холстов да полотен на одежду заготовить. Так что не трожь меня – не пойду. – И ушла, тряхнув косой.

И все-таки виделись они урывками: зимой, когда самая грязная работа оставалась позади, девицы собирались вместе в чьей-нибудь избе вить воздушную кудель в тонкую нить. Тут же подтягивались парни – кто с балалайкой, кто с губной гармонью, – и начинались частушки, да озорство, да дружные песни. Кто-нибудь сооружал горюн[45], занавесив одеялом закуток за печью, и любая девица могла пригласить пошептаться приглянувшегося ей кавалера. Выйдя из горюна первой, она звала к нему, кого он сам выберет, и так и продолжалась череда шутливых свиданий – просто и ненавязчиво. За весельем и работа пролетала незаметно.

Иван, вечерами разукрашивая резьбой сундуки и утварь односельчанам, тоже иногда заглядывал, чтобы потешиться.

– Где тут моя краса? – громко говорил он, зашагивая в светлицу и скидывая тулуп.

– Ой, твоя ли? – смеялись девки, не давая ему пробиться к Аксинье. – Ты нам на свадьбе еще по подарочку подарить должен будешь, чтобы невесту-то у нас отвоевать. А то гляди, не отдадим!

– Будут вам подарочки, пустите!

– Ой, не серчай, Иван, не торопись. Прежде плату надо внести: спой нам али сыграй. Уважишь – может, и расступимся.

Одна из девиц, Анисья, уж больно дерзко потянула Ивана за рукав, насильно увлекая к горюну, так что даже пришлось возмутиться:

– Отстань, дуреха! Не дело сговоренного тащить, с другими секретничай!

А Синья сидела на лавочке и знай пряла: быстро-быстро, как трава шелестит-колышется, пальцы ни на миг не остановятся. Только глаза тихие, радостные, издали ласкают. И ведь не встанет, не подойдет! Знай работает. Иван дивился, какой все-таки крутой может быть нрав у Аксиньи, хоть с виду робкая, как пичужка. Ан посмотри-ка!

Только когда уходил он, украдкой вздыхала Аксинья. А все ж времени миловаться совсем не было: безделушка ли, для одного холста восемнадцать веретен добрых намотать, да потом в овсяной соломе замочить и на морозе прокалить, чтобы стала пряжа нежной да чернота ушла. А затем снова мотать, но уже на воробах[46], по длине будущего полотна, и поспешать никак нельзя: в одном месте спутаешь – вся работа насмарку, распускать придется. Пока обо всем хлопочешь, уж и березень-месяц подступает, в ледяное окошко янтарными проблесками стучится. Детям радость, гулять самая услада, а невесте хоть плачь: еще сколько наткать да сшить надобно!

Раньше всех управилась с пряжей Аксинья, чтоб скорее за чужие кросны сесть. Аккуратно разобрала по парам основу, протянула через бёрдо[47], торжественно сделала первый оборот сволока[48], гладя ладонью нити, зорко проверяя натяжение: все ли ровно, нет ли запавших? А тут и Иван явился, под руку суется, будто не видит, что в угаре она вся.

– Не лезь, – бросила коротко, через плечо.

Как будто обиделся, что отогнала от своего женского дела, да лишних минуточек нет даже чтоб оглянуться. Только слышит, как за спиной тетка Маланья Калачова сердито ему втолковывает: «Ты еще за косу ее подергай. Что ты, мальчишка, что ли? У ней сейчас самый особливый момент, гляди, как для тебя усердствует…» А дни молодого года-то нарастают, летят, что птицы. Закрепила ценовые палочки[49], проверила, легко ли раздвигаются нити основы – и понесся уток, как стрела, под прыткими пальцами. Стелется одна стена холста за другой, скрипит станок, двигая сочленениями своего несуразно гигантского механизма, и только девица, точно колдунья, подчиняет его своей воле, создает невиданную доселе гармонию из хаоса подвесов и тонких струн.

Даже Иван, казалось, перестал дуться, наблюдая вечерами за ее сосредоточенной, рьяной работой, а когда Аксинья приблизилась, чтобы снять мерки для свадебной рубахи, и вовсе присмирел. И снова надрывается и ходит ходуном станок, а чуть ложатся все спать – Аксинья белкой в чулан под крышей и шьет, шьет, как одержимая. Глаза слипаются, и только необходимость то и дело менять лучину не позволяет поддаться манящему сну. Лишь только когда небо начинает сереть, прикорнет на пару часов – и с петухом бежит уж вниз, Маланье Калачовой с хозяйством помогать. Та все видит, качает головой, но молчит: коли старается девка, нечего осаживать.

– Как ты это делаешь?

Возглас, полный зависти, вырвал из забытья. Пелагея, дочка Маланьи и Егора, заглядывала ей через плечо, пожирая глазами переливающуюся, как сливочное масло, вышивку. Аксинья замерла с иголкой, с тихой улыбкой произнесла, глядя на узор из коней и цветов:

– Матушка когда-то научила.

Пусть родительской любви ей так и не удалось заслужить, ей было приятно, что с ней осталось материнское искусство – светлая память и возможность вспомнить родительницу добрым словом.

– А занятно, – тоже оценила, перегнувшись через угол стола, Маланья. – Невеста-то у тебя какая искусница, Иван. Как купец будешь ходить, – позвала она, забрав из рук Аксиньи рубаху и показывая край вышивки всем, кто коротал вечер в избе.

– Эк нарядно, – присвистнул Егор. – Золотом горит. Даже жаль, что Аксинья не наша дочка, за такое-то приданое такой бы окуп дали…

Пелагея насупилась и вяло, уже без охоты уткнулась носом в свою вышивку. Было видно, что сознание чужого превосходства отбило ей радость труда.

– Хочешь, я научу тебя? – улыбнулась Аксинья. – Смотри, вся наука в том, чтобы стежки…

Сколько