Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Иван сглотнул. Ему было жутко от мысли, что он должен развести здесь огонь, сжечь их… От вида искаженных предсмертной мукой лиц хотелось зажмуриться.

За окном раздался раскат грома, и яркая вспышка наполнила избу резкими ломаными тенями. Попятившись, Иван, сам не зная зачем, вернулся наружу. Девы сражались над крышами, и было видно, что Аксинья бьется из последних сил. Она подрезала и увиливала, отгораживалась молниями и атаковала извивающимися лозами корней, но всего этого хватало лишь на то, чтобы удерживать демона на расстоянии. Иван видел, что Аксинья защищается, а это равносильно поражению. Свободная и беспечная Снегурушка, казалось, играла с добычей, постепенно усиливая натиск метели. Она утомит Аксинью, подберется к ней и растерзает. Все повторялось, как и с Йотом…

Бессильно выругавшись, Иван ринулся обратно в избу. Скинув рукавицы, дрожащими пальцами сгреб лучины, схватил кремень и огниво и, приготовившись извлечь искру, замер. Как там учила Аксинья? Соткать в танце холстину? Но он никогда не ткал, и искусство это ему чуждо… Иван прислушался к себе, нащупывая звенящие в пространстве незримые нити. Нити ли? Скорее узоры, которые он, как по дереву, мог высекать на необъятном полотне, только без резцов. И только от его воображения зависело, каковую форму приобретет колдовской орнамент: плавную или резкую, угрожающую или целительную. Еще не вполне освоившись и поддаваясь наитию, Иван негромко и хрипло запел:

– Пусть из ярости соткется,Рода зов звенит во мне!Хищная утихнет жажда,И конец наступит тьме!

Сперва слова подбирались с трудом: пристальные взгляды мертвецов сверлили спину, нагоняя суеверный страх. Иван ежился и сбивался. Однако – усилие за усилием – песня, высекаемая на скрижалях мироздания, крепла. Он вспоминал детство, Агафью, их дружбу и раскол, затем – смятение, когда мир духов оказался взаправдашним, и все эти чувства обретали звучание, складываясь в пронзительную мелодию, как разрасталась и струящаяся в ладонях Ивана сила.

– Я не ведаю, откудаЧар во мне бурлит поток,Но огонь я призываю,Чтоб служил мне как клинок!

Камень ударил о кресало, и колдовское пламя вспыхнуло быстро, жарко, пожирая предложенное угощение. Лед под его напором поблек, а затем и вовсе расступился. Запахло удушливой гарью, и Иван, сунув в устроенный на полу костер пару лучин и разнеся их по углам жилища, в последний раз обернулся на ледяные статуи: с них капала вода, но люди не пошевелились. Лишь смрадный дух наполнял комнату, и восковые лица медленно теряли свои очертания. Смахнув слезы, Иван круто развернулся на выход.

А дальше все слилось в неразборчивую полосу ужаса.

Он метался среди трупов, и кровавый снег хрустел под ногами подобно костям. В недвижимом холоде домов среди усопших Иван раз за разом выкрикивал заговор до охрипшего горла. Голос стал каркающим, надрывным от боли, а пальцы, играющие незримую музыку, коченели. Где-то рядом Аксинья тоже стенала от боли: Снегурушка хлестала ее ветром, оставляя на теле рваные полосы, но Аксинья не отступала, отдавая себя на растерзание. Шаг за шагом она заманивала демона в скопление колдовских костров. Ивану удалось поджечь несколько изб с обеих сторон улицы, превратив ее в ловушку. Пламя уже вырывалось из окон, начиная лизать края крыш, однако Морана оставалась слепа к тому, что происходит. Жажда убийства захватила ее, лишив самообладания.

Вторя злому смеху демона, протяжно выла метель, и ее зловещий напев складывался в голове Ивана в отчетливые строки:

– Кровью черною, скорбнойИзлилась моя слабость.В чем найти утешенье?Сил прощать не осталось.В снах тебя вижу, милый,Но от них лишь страданье:Ты не дал мне защиты.Бросил на поруганье…

То была последняя мысль Мораны перед тем, как она обратила саму себя в ничто. Безжалостная, полная тоски и ненависти.

Сыпет тихо снег:Скрадывает скорбь,Укрывает душу.Раз был дан обет,Век уж не нарушить…Не разомкнуть цепи,Не разбить оковы —Только плач метелиДа покров еловый.

Ивана преследовало наваждение, что они с Аксиньей совершенно одни на белом свете, как если бы мир уже вымер и настала вечная стужа. И сумерки – заунывные, расплывчатые и слепящие – тоже никогда не кончатся. А может, по сути, так оно и есть? Не выстоят сейчас они с Аксиньей – погибнет все остальное. Считай, что и нет уже ничего. Смерть, смерть, кругом властвует лишь она…

Иван вздрогнул, когда понял, что очередная изба, в которую он зашел, его собственная. Вверху, на печи, из сумрака пронзительно сверкали широко распахнутые глаза матери: как медведица, спасающая детенышей, она прижимала к себе сыновей и Марьянку. Должно быть, они пытались вместе согреться, но колдовской холод не ведал преград. Обезумев, Иван попытался обнять статуи, но лед обжигал его, отвергая.

– Простите меня… – прошептал одними губами Иван. Силы отхлынули, взор помутился. – Прости меня, Марьянка!

Хриплый, нечеловеческий стон, вырвавшийся из его груди, отразился от стен, принося лишь пустоту. Иван знал, что не виноват, и собственное бессилие грызло лишь сильнее. Слишком поздно. Слишком коварен был враг…

Упав на колени, он не сразу обратил внимание на проникающий сквозь стены женский напев без слов. Тихий и мягкий, он словно обволакивал сердце. Но сквозь мнимую нежность проступала неуклонность воли: точно набат, она отмеряла шаг, гнула свое, заставляя все остальное расступаться перед нею.

Пораженный, Иван прислушался, но нет, мелодия не была мороком. Живая и искрящаяся, она звучала голосом Аксиньи.

Нашарив на стене свой охотничий лук, Иван схватил его, стрелы и выскочил на улицу. И не поверил глазам: вернувшись в человеческое обличье, ведунья в кровоточащих ранах наступала на Морану. Босая, она больше не уклонялась и не дрожала от ледяной стужи. Отринув силу Йота, Аксинья извлекала из себя нечто иное, что было могущественнее всех прежних ее чар.

Он наяву видел эти сияющие цепи, которые крепче любой стали, которые, наверное, смогли бы удержать и дракона… Аксинья соткала их из собственного голоса, из раскаяния и тоски долгих скитаний. Песнь сердца, о которой рассказывают жрецы Бездны. Песнь, из которой родился мир. И песнь, которой Морана уничтожала все живое. Ее сутью было сокровенное, самое ярое желание, которое требовалось вы́носить и исторгнуть из себя до последнего вздоха. И с этой обнаженной, как клинок, душой Аксинья надвигалась на демона.

А затем губы ее разомкнулись, и Иван услышал слова – они кипели в его крови, звучали в его голове:

– Кто ты, гость неведанный?Как сквозь грань миров прошел?Видишь душу темную?Видишь, как мой грех тяжел?

Буран завыл, застонал, окружил Аксинью слепящей белоснежной громадой, но она шагнула, и липкая масса снега разлетелась, разрезанная строгой, искренней исповедью.

– Ветер слезы унес,Позабыла я все слова.Нет уж в памяти моейЧеловечьего тепла.

Слова продолжали падать и падать, как горячие капли, растапливающие лед, а Иван стоял, пораженный, сознавая, о чем она поет.

– Как поет в ручье вода,Как горит над ним заря —Столь был добр голос твой,Обогрел собой меня.

Снегурушка отпрыгнула, злобно озираясь. Жар вздымающегося в небо пламени наконец достиг ее, ошеломляя догадкой, но в этот момент кровь,