Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Пожалуйста, верни все обратно. Я не хочу, чтобы так все закончилось. Не хочу, чтобы они все остались мертвы! – Она всхлипнула, затем еще и еще, содрогаясь от прорывающихся наружу рыданий.

Яблоня слабо трепетала ветвями: то ли не слышала, то ли не разумела скорби человека. Ведь она и так отдала все, что было у нее драгоценного.

– Прошу, верни, верни все, как было раньше!!

Слезы смешались с грязью на щеках и высохли мутными дорожками, а лес оставался все тот же. И каким бы ни было раскаяние, неодолимой волной накатывало изнеможение. Аксинья не заметила, как задремала, свалившись на молодую, душистую траву. И впервые за долгое время ей приснился не кошмар, а та счастливая пора, когда она веселилась вместе Еженой, Феодорой и Есенькой, а Праскуша мурлыкала на радость всем бесхитростные песенки…

Солнце накололось на верхушки черных елей, когда в лесу послышались грубые голоса воинов. Пробуждение оказалось горестным. Аксинья растерянно оглянулась. Что делать?.. Она никому не нужна. Она изнурена и ранена. Взгляд упал на последнее яблоко на верхушке кроны. Быть может, это ее шанс все исправить? Сказитель предупреждал не доверять порождениям потустороннего мира, но в случае Аксиньи терять было нечего. И уж если она решила испить эту чашу с ядом, то осушит ее до дна, лишь бы все скорее закончилось, каким бы ни был исход.

Дрожа от озноба, ведунья поднялась, разгибая одеревеневшие конечности. Плечо пронзило мучительной болью, и Аксинья застонала, не зная, как дотянуться до макушки дерева, которое казалось теперь совсем темным, будто растворялось в закатных лучах. Однако стоило только пожелать, как яблоко само легло в ладонь. Вслед за тем яблоня окончательно растаяла в сумерках – ни рытвин, ни выемок от корней, точь-в-точь призрак!

Только алый пульсирующий плод свидетельствовал о том, что все это происходит взаправду.

Перекличка преследователей становилась все громче, угрожая скорой расправой. Уже замелькали за дальними стволами огни факелов, закричали в глубине крон растревоженные птицы. Аксинья стояла у кромки озерца, беспомощно озираясь и понимая, что это конец. Даже ее серебряная защитница исчезла. Что ж, значит, пора и ей сделать последний шаг…

– Прощай, – шепнула она нахохлившейся на ветке случайной синичке.

Протяжно захлопали крылья, тоскливый клекот разнесся в небесах, и выскочившие на поляну люди, ощерившиеся вилами и копьями, застали лишь оседающие на землю серые перья…

Чудесным образом рука перестала болеть. Сильными взмахами теперь настоящих крыльев Аксинья взмывала все выше и выше, опасаясь охотников и стремясь затеряться в облаках. Она роняла слезы, прощаясь с родным краем, но стремительный полет привносил в сердце странную легкость. Всюду клубились исполинские облака, светясь розовым и золотым, напоминая дивные горы, – здесь, на высоте, они выглядели еще более невероятными, чем с земли.

Постепенно облака сгущались. Аксинья пыталась лавировать, оставаясь в чистом небе, но в конце концов ей пришлось нырнуть внутрь одного из них, и облако потекло вокруг нее густой, плотной пеленой. Ничего не было видно. Когда же дымка расступилась, Аксинья поняла, что это вовсе не облака, а стелящийся по земле туман. «Не могла же я так сильно снизиться, ничего не заметив… Да и облако не может опускаться до самой земли…» – озадачилась Аксинья.

Местность была чуждой, болотистой. Стылые лужицы воды тускло поблескивали среди осоки и рогоза, не отражая неба. Над трясиной чахли скрючившиеся березы. Самые дальние тонули в новой полосе молочного тумана, который скрывал горизонт. Мертвенное, неестественное спокойствие сковало пейзаж, зарождая в сердце Аксиньи нехорошее предчувствие. Каким-то образом, еще ясно не отдавая себе в том отчета, она догадалась, что мир этот – не человеческий.

– Где я? Кто я?! – Она заметалась, не находя выхода в ту синеву, в которой недавно купалась, затем попробовала обратиться – и поняла, что человеческий облик ей неподвластен.

Судорожный крик о помощи увяз в равнодушном безмолвии. Еще некоторый отрезок вечности, наполненный серостью и сыростью пейзажа, – и перед Аксиньей выплыла домовина. Она выглядела неприкаянной без погоста, без каких-либо следов человека, будто существовала в этой зияющей пустоте всегда сама по себе. Дверь бесшумно отворилась, и на пороге возникла женщина с морщинистым лицом, залитым бесчисленными дорожками прозрачных слез.

– Ох, что же ты сделала с собой, девочка моя? – тоскливо проскрипела старуха. От ее пустого взгляда у Аксиньи побежали мурашки. – Зачем же надо было тело свое духу на съедение отдавать? Ведь не тащил же он тебя силой, а землю свою родимую стерег от зла. Один только раз откликнулся он на отчаянный зов о помощи, поделившись частицей своей, – а ты и всего его по частям сожрала. И теперь век не разойтись вам, не распутать этого узелка.

Услышанное так напугало Аксинью, что она обмерла, вновь забилась в ненавистном теле, пытаясь обернуться человеком, – и поняла, что и не тело это было вовсе, а клетка для ее души; будто бы маска ряженого крепко приросла к ее скулам.

– Где я? Что теперь со мной будет? Прошу, помоги мне отсюда выбраться, – жалобно проскулила она, с мольбой протягивая руки-крылья к таинственной хозяйке судьбы.

Но та, печально покачав головой, вытянула ладонь и, точно возвещая приговор, проскрипела:

– Сама ты заперла себя в этой темнице, и нет ключа от нее. Сама ты начертала свою судьбу, да не рунами, а собственной волей, что крепче любого колдовства. Для того, кто стал сосудом для духа, нет дороги обратно в мир живых. Но и умереть ты не сможешь, ибо тесно переплела ты с ним душу свою, срослась до хруста костей, и будет питать он тебя. Скитаться тебе теперь, не слыша ни слова, ни смеха человеческого, до скончания времен.

Последнее, что запомнил Иван, прежде чем к нему вернулась собственная память, – это полный безысходности и отчаяния вой Аксиньи, разносящийся над болотистой пустошью.

Глава 10

Чтоб лихо навек упокоить

Твердая ледяная корка с хрустом трескалась под сапогами, и те проваливались по самые голенища в рассыпчатый, как мука, снег. За ночь приморозило, и в воздухе повисла искрящаяся дымка. Она быстро запорошила и одежду, и волосы путников, пока они, барахтаясь, проталкивались сквозь высокие наносы. Иван хорошо знал дорогу, и туман не был помехой.

Хриплое дыхание разносилось далеко по празднично сияющему инеем лесу: новый день знаменовал еще одну маленькую победу жизни над смертью, и стужа будто бы в отместку жгла лицо. И пускай смертельные оковы заставили умолкнуть воду и деревья, землю и птиц, превратив мир в гробницу, – свежие заячьи следы или оленьи отметины на коре давали понять, что жизнь по-прежнему теплится где-то рядом и ждет своего часа.

Шли молча, останавливаясь лишь для того, чтобы растереть немеющие нос и подбородок. Иван задавал темп, попутно пытаясь нащупать вокруг себя нити мироздания, из которых сплетается полотно колдовства. Впервые он отчетливо ощутил их, когда Аксинья уводила его от