Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

напасть от деревни отвести, а ты, дура, суешься туда, в чем не разумеешь. Верно: беседовала я вчера со сказителем, пыталась его вразумить. Мерещилась ему на том берегу, в Скверном лесу, серебряная яблоня, и он никак не мог ее забыть. Я предупреждала, что это ловушка злых духов, но, видимо, он все равно отправился в лес и чем-то их разгневал. Из-за этого и опустело озеро. Теперь мне нужно разобраться, что случилось, и на это понадобится время. Завтра на рассвете я отправляюсь в Скверный лес, чтобы отвадить беду от деревни.

Помолчав, Аксинья добавила, насмешливо глядя на прижухшую женщину:

– А то хочешь, иди говорить с духами сама.

Та низко, покорно склонила голову.

– Прости меня, провидица! Сама не ведаю, что болтаю.

– Что ж, отправляйтесь по делам, – кивнула Аксинья толпе. – А мне нужно подготовиться.

И более в тот день ее никто не беспокоил.

Медленно, мучительно медленно солнце клонилось к закату. Алое, как маков цвет, зарево разлилось над лесом и не спешило гаснуть. Золотисто-рыжие полосы света пожаром охватили комнату, огибая единственное темное пятно – скорбно сгорбившуюся у окна провидицу. Аксинья старалась ни с кем не разговаривать, опасаясь случайно сотворить какое-нибудь новое колдовство. Она уже решила, что прокрадется по лесу вдоль реки, пока деревня не исчезнет из виду, затем как-нибудь переплывет Тихомолку и направится вдоль дороги. В ближайшем селенье что-нибудь наврет, пополнит запасы еды и, если поймает за хвост удачу, поедет дальше на телеге. Пары дней должно хватить, чтобы скрыться на перепутьях дорог, прежде чем жители родной деревни начнут поиски. Внизу мать уже готовила ей узелок с лепешками, с которым ведунья якобы отправится в дремучую чащу для тайного ритуала…

Сердце снедала тревога. Она всегда чувствовала себя здесь чужой, но теперь, мысленно прощаясь с каждым бревнышком, с каждой травинкой, ощущала животную тоску по месту, в котором выросла. Оттого-то и ревут невесты, отправляясь вслед за женихом, теперь Аксинья понимала. Но у нее снова все было не по-людски: покидает дом, да одна и без благословения родителей – обманом.

Страх гнал Аксинью, заставляя натянуться каждую жилу до предела. Она боялась самой себя, боялась того, на что способна. А в глубине души ее не покидала наивная, но оттого лишь еще более навязчивая уверенность, что, убежав достаточно далеко, будто вычеркнув из своей жизни и семью, и родной край, она оставит позади и проклятье с колдовством. Лишиться волшебных сил ей было жаль менее всего: они всегда казались Аксинье чем-то лишним, но, не зная, как от них избавиться, она попыталась хотя бы извлечь из них выгоду. Однако и этого не удалось.

Семья… Слово резануло неожиданно. Она будто бы и была, и отсутствовала у Аксиньи, сродни прогнившему остову дерева, от которого исходит запах трухи. Разве что малыши любили ее… но и они, когда подрастут, отвергнут сестру-ведунью. Сказок не бывает! Прогнал ведь Аксинью гусляр, хоть и обещался помочь. Из глаз провидицы закапали слезы. Слова мертвеца жгли с прежней силой, и от них становилось особенно горько, особенно стыло на душе.

Нет, больше она не доверится ничьей ласке. Для такой, как она, у глупых людей не найдется ни сочувствия, ни поддержки. Ну и пускай! Они тоже больше ничего от нее не дождутся, достаточно уж потешились ее силой. Пусть Евдокия лопочет там что-то за дверью, Аксинье все равно. Ожесточенность, порожденная тоской, сгущалась в сердце, и ведунья беспомощно пыталась найти в ней опору.

И все же мысль об одиноких скитаниях внушала страх. Не выдержав, Аксинья вскочила и впервые за долгое время раскинула жребий для самой себя. Прежде, когда способности к ворожбе только появились, она часто пыталась узнать свое будущее, но, сколько бы ни гадала на суженого, камни лишь показывали бесконечную тьму, словно разводя руками. Что это означает, Аксинья взять в толк не могла: то ли прозревать собственную судьбу провидцам не полагалось, то ли что-то преграждало ей путь… Однако и теперь картина нисколько не изменилась. Сумерки сгущались и наяву, серебристые и легкие, как это положено зрелой весной.

Тихий стук в дверь не нарушил их спокойствия, растворившись в тишине.

– Аксинья, почему не спускаешься есть? Евдокия уж два раза звала.

Аксинья встрепенулась: глухой голос матери всегда находил путь к ее сердцу и сейчас, точно путеводная нить, вдруг указал то самое, важное, без чего она не сможет уйти из дома.

– Маменька, отчего ты меня никогда не любила?

Она сама удивилась, как ей хватило смелости озвучить этот с детства мучивший ее вопрос. За дверью завозились, и Марфа зашла со свечой в комнату. Найдя среди теней настороженную дочь, она поставила подсвечник на один из сундуков и присела на край кровати. Вздохнула, устремляя взгляд в сторону.

– Видишь ли, женщина свою судьбу не выбирает, – медленно заговорила она. – Выдали-то меня девкой за постылого человека, от которого с души воротило. Но времена те были лихие, дикие… Четыре седмицы успела провести я с ним под одной крышей, а после зарезали супруга моего разбойники. А у Емельяна тоже жинка тогда померла: гадюка ее в лесу укусила. Вот мы, вдовец и вдова, и сошлись, и вскоре ты появилась. Но новую жизнь в чреве почувствовала я еще до того, как с Емельяном на одну лавку легла. – Марфа сжала пальцы, пересиливая себя, и продолжила: – Когда я впервые взяла тебя на руки и приложила к груди, то ничего не почувствовала. Не знаю почему. Ко всем остальным детям я испытывала желание любить и защищать, но к тебе – нет. Поэтому ребенком мне было трудно тебя выноси́ть. – Беседа будто бы была досадна матери, и она выталкивала царапающие горло слова-камни, стремясь поскорее от них избавиться. – Потом, когда у тебя проявился дар, я поняла, что была неправа. Что любой ребенок, даже ненужный мне самой, может оказаться полезным селу. И поэтому с тех пор я изменилась и старалась относиться к тебе хорошо. Видать, такова твоя плата за удивительный дар предков: не иметь никогда чужой любви, но при этом служить другим. Что поделаешь, говорящие с духами часто бывают одиноки.

Равнодушно пожав плечами, она поднялась, замерла на пороге.

– Так что, ужинать спустишься?

«Если бы у нее была ко мне хоть толика теплых чувств, она бы соврала мне, – всматриваясь в скрытое тенями лицо женщины, подумала Аксинья. – Вот истинное доказательство ее жестокости! Может, моей судьбой управляет материнское проклятие? Может, я и правда обречена?»

– Нет, не ждите, – она помотала головой. – А свечу оставь.

Перебрав в сундуках одежду и приготовив дорожное платье да пару дорогих гребней, которые можно будет продать, Аксинья вновь уселась у окна, глядя на прозрачно-серое небо с тонкой полоской розовой кисеи по кромке. Медленно плыл по небосводу