Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Как начала забывать и Аксинья про жуткий лесной морок. Напугавшись до смерти, она какое-то время боялась ступать даже на окраину леса, но миновала одна седмица, третья, шестая – и обыденность убаюкала, стерла суеверный страх. Даже кошмары – и те исчезли. Постепенно приключившееся стало казаться не правдивее сна, и в глубине души Аксинья страстно желала, чтобы так оно продолжалось и впредь.

– А, вот еще! – прервала ход ее мыслей довольная угощением сойка. – Ласточки да свиристели передают, что направляется к вам странник, гусляр. Не видели раньше они его: видать, издалека.

– Хм, скоро ль будет?

– Да так, к вечеру, глядишь, доберется. Ну, бывай! Пора мне, птенцы ждут.

Проследив полет сойки, Аксинья остановила задумчивый взгляд на темных волнах реки, в которых дрожало ее отражение. Весеннее половодье уже спадало, сытая и вволю порезвившаяся Тихомолка вновь становилась размеренной, хоть и говорливой. Что ж, странствующий сказитель – это очень кстати. Только когда предсказать его появление? Прямо сейчас, вернувшись в деревню? Или выбрать удобный момент чуть позже? Ежели днем облака пойдут быстрые, можно будет объявить, что они приведут за собою гостей. А что, красиво звучит.

Осознание, что с ее отражением что-то не так, настигло Аксинью не сразу. Но странная деталь царапала и царапала взгляд, вынуждая вынырнуть из скорлупы мелочных забот. Мгновение – и Аксинья еле сдержала истошный вопль.

Рожки. Маленькие аккуратные рожки проклюнулись на лбу, у самой кромки волос – пока почти незаметные, но черные, как оникс. Аксинье стало дурно. На ослабевших ногах она склонилась к водной глади, судорожно ощупывая голову. Нет, ей не мерещилось. Аксинья горестно застонала, чувствуя, как сердце охватывает закоренелый, вырвавшийся на свободу ужас. Как давно она его загоняла в самые дальние углы! Сколь долго убеждала себя, что ничего особенного не происходит… с тех самых пор, как расслышала в голове тот невнятный шепот.

И теперь, когда он настиг ее во всей неотвратимости, стал лишь острее, нестерпимее, перерастая в отчаяние. Вскочив и набросив платок на голову, Аксинья опрометью бросилась в избу. Скорее, скорее, пока никто не заметил!

Она настолько обезумела, что налетела в сенях на Милицу, которая вышла во двор за водой. Сестры крепко столкнулись, но младшая не издала ни звука, только отступила, огибая Аксинью, и проскользнула наружу, оставляя после себя тянущее ощущение удара в плече. Между сестрами давным-давно выросла непреодолимая стена. Сперва Милица не могла простить Аксинье, что мать больше не давала ей, младшенькой, поблажек. Затем, наблюдая за растущей славой ведуньи, отстранилась от старшей сестры, как от чужой. То ли завидовала, то ли не желала дорогу переходить – не разберешь. А Аксинье всегда было больно ощущать, что Марфа по-прежнему любит только вторую дочь. От фальши делалось тошно, пребывание рядом с близкими оборачивалось мукой. Зимою, когда дел было меньше, Аксинья отгораживалась ото всех в своей комнате, часами занимаясь «ворожбой», а на самом деле просто болтая с поползнями да иволгами: те были поинтереснее да понахальнее синиц… Постепенно сердце Аксиньи зарастало равнодушием, как тиной.

Она и сама чувствовала, что стала угрюмой и замкнутой. Где тот серебряный смех? Где сияющая девичья улыбка? Как будто украл их кто. Даже замужние бабы – и те чаще улыбаются. Быть может, из-за этого Аксинью тоже сторонились и избегали. Из-за надменного, сурового взгляда ведуньи.

Запершись в горнице, Аксинья судорожно оглядела себя в зеркало. Затаив дыхание, осторожно сняла платок… Уродливые наросты никуда не исчезли. Проклятье! Ведунья в бессильной злости топнула ногой. Она не имела ни малейшего понятия, что происходит, и никто из зверей и птиц не мог подсказать, и не с кем было даже поделиться бедой… Ей вдруг стало жалко себя, и Аксинья заплакала, впервые за долгое время чувствуя себя маленькой и беззащитной, как в детстве.

За что? Почему сейчас? Почему она не может продолжать жить как ни в чем не бывало? Пусть и без особой радости, но хотя бы обретя безопасность… Эти люди – они ведь отшатнутся от нее, как только увидят уродство. Все хотят чудес, да только платить за них не готовы! И все, что она для них сделала, все, что приносила в жертву ради чужих прихотей и капризов, – все пойдет прахом! Тупые, суеверные, неблагодарные!.. «Да чтоб вам пусто было!» – с досадой подумала Аксинья, бросая взгляд в окно на купающийся в весеннем цвету лес.

Однако сейчас ей нужно было хоть что-то, чтобы скрыть связь со Скверной. Распустив косу, Аксинья расчесала заново волосы, укладывая их вокруг головы двумя косицами, а сверху намотала еще кусок кумачовой ткани. Смена облика не осталась незамеченной: стоило ей спуститься, как домашние замолчали, изумленно рассматривая головной убор.

– Так ведь только бабы носят, – наконец с укоризной вымолвила мать. – Нехорошо незамужней-то…

– Я все равно из здешних ни за кого не пойду, – вздернув нос, процедила Аксинья. – Сватовство мне ни к чему. Вот пусть и будет тому знаком.

– А прежде ты, казалось, все переживала, что в девках останешься, – Евдокия покачала головой. – Ну что ж, мы тут обсуждали, что в огороде уже сорняки полезли. Пойдешь с нами?

Отец с утра отправился с мужиками на пахоту, и Аксинья с Евдокией и Милицей встали на прополку сообща, пока Марфа стряпала обед. Воздух по весне еще не успел раскалиться, стать душным, и работалось хорошо. Пока помощница и младшая сестра прочесывали поодаль морковь с репой, Аксинья взяла на себя огурцы: их кудрявые нежно-зеленые усики уже мягко, но настойчиво цеплялись за воткнутые в землю жерди. Порой, когда тяпка взрывала землю вокруг особенно жилистого сорняка, открывалась кладка муравьев и они суетились жирной черной массой, утаскивая куда-то в недра сероватые яйца.

Распрямившись в очередной раз и разминая затекшую поясницу, Аксинья увидела бегущую к их огороду Глафиру. Располневшая и грузная, она торопливо переваливалась с ноги на ногу. За нею воинственно шагали женщины и старики. Резкие возгласы и возмущенные взмахи рук привлекали внимание, собирая кругом еще больше народу. Аксинья прищурилась, понимая, что это к ней.

– Горе-то какое! – запричитала Глафира, едва открывая калитку. – Егорка-то наш стадо упустил! Не затворил как следует поскотину. Все коровы с телятами по лесу разбежались, скольких теперь недосчитаемся… Зверь-то сейчас голодный, потомство кормить надо.

– Да вы что! – всплеснула руками, побледнев, Евдокия. – Да как же так?!

Люди рассерженно гудели.

– Судить паршивца! – завизжал кто-то. – По миру пустить!

– Ну по миру не по миру, – возразил чей-то бас, – а преступление для пастуха серьезное. Только узнать бы наверняка, он или не он. Егорка-то отпирается…

– И пусть отпирается!..

В толпе раздалась возня; селяне нехотя расступились, и вперед выбрался скрюченный, всем своим немощным телом опирающийся на посох старик Василь. Он задыхался, поспевая за разъяренными соседями, и долго не мог заговорить. Болезнь, как и предрекла Аксинья, пожирала его, но