Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

уберечь дружбу от раскола, сохранить драгоценную нить связи? И тогда ее жизнь тоже бы устроилась несколько по-иному… Ежена давным-давно покинула родную избу и, как шушукались свахи, действительно тяжело притиралась к новой семье. Есене еще рано было расставаться с отчим домом, но она так боялась способностей Аксиньи, что общение их утратило дружескую непосредственность. Выйдя замуж, уезжали и другие знакомые девицы. Невесты, которых, наоборот, приводили в село женихи, видели в Аксинье загадочную колдунью, а не подругу, такими же росли и их дети. Сама деревня разбогатела, поднялась: урожаи благодаря ритуалам ведуньи выдавались обильные, да и заезжие постояльцы одаривали соседей, чем могли. Целых три семьи приехали и отстроили свои хозяйства, чтобы жить рядом с провидицей. Теперь вдоль дороги высилось двенадцать изб, а жизнь в округе стала гораздо более бурной. Мир неудержимо менялся, обрастая новыми отношениями, родством и оставляя Аксинью позади. Ее одиночество, как проказа, становилось с каждым годом все ощутимее.

У березовой рощи провидицу уже ждали сани, вымазанные сажей и увешанные мочалами вперемешку с колокольцами, черепками и тряпичной рухлядью. Завершал эту нелепую конструкцию неотесанный, но крепко сбитый из сосновых бревен помост. Такой же несуразный возничий, обрядившийся в лохмотья, с пришитыми к шапке бараньими рогами, призывно помахал Аксинье рукой. Заглянув в повозку, она обнаружила дерюгу с бахромой по краям, которую сама же и сшила и принесла сюда накануне. Покрыв рубищем праздничное платье, ведунья осыпала себя золой, а поверх платка нацепила сплетенную из голых березовых веток корону, напоминающую мертвое гнездо.

– Я готова. – Она вскочила на помост, и мужик, довольно причмокнув, пустил рысцой такую же шиворот-навыворот обряженную лошадь.

Полозья с шелестом скребли по накатанной колее, кое-где снег потемнел и расползался под весом саней крупной чешуей. Земля сбрасывала шелуху, чтобы народиться свежей, молодой, ароматной… Новый год везде отмечают немного по-разному, и у каждой деревеньки свои причуды. Однако сюжет всегда един: освобождение невесты Земли из темницы нежеланного жениха. Обряженные как Мрак или его сестрица Стужа скоморохи стенают и грозятся, пока их везут через селение, а за околицей толпа празднующих набрасывается на повозку и разрушает ее до основания, возводя затем из обломков высокий костер. Селянину, исполняющему роль нечисти, полагается незаметно скрыться в лесу, сбросить там поганую одежду и вернуться уже человеком. Как правило, эту роль доверяли умудренному опытом старику или старухе, но с совершеннолетием провидицы деревенские, разумеется, пришли просить ее о таинстве обряда.

Аксинью мало заботила предстоящая забава. Трясясь на помосте, она с горечью размышляла о том, что скоро пойдут свадьбы – закономерный итог осенних и зимних гуляний. Сговоренные девицы и парни будут устраивать лихие забавы на еще невспаханных полях, славя невесту Землю, ведь потом уж станет не до веселья: лето, обманчиво ласковое, не терпит праздности, если не хочешь по зиме волком выть. А как налетит месяц листопад[42] с его ветрами да первым снегом и последняя семья уберет капусту, облегченно вздохнув, что управились до заморозков, начнется все сызнова: юноши примутся поддразнивать, девицы – заигрывать, и у кого-то вспыхнет пламень любви, той самой, которая поможет воскреснуть Солнцу-Витязю. И так из года в год, из года в год… И только она, Аксинья, будто непроросшее, зачерствевшее в пахоте семя. Она не чувствовала в себе ни обновления, ни весенней радости, и это обилие лучезарной благодати раздражало ее.

Конь, бодро потряхивая гривой, вывернул с проселка на улицу. Тут же отовсюду раздались свист, гам, хохот, собачий лай… Они окатили Аксинью оглушительной волной, царапнули кожу неприятным ознобом. Усилием воли запретив себе думать о постороннем, ведунья расправила плечи и затянула ритуальный сказ:

– Ой, люди добрые, ходила я по светуодинешенька,Одинешенька да нашла подруженьку,Землю-невестушку для моего родного братца:Убирала я ее серебром да белым кружевом,Укрывала ветром северным, души не чаяла!А умыкнул мой братец невестушку из домаотчего,Из дома отчего делом хитрым данеправедным,Запирал в хоромы высокие и хрустальные,Дарил ей птицу ворона да белый саван.А пришел как Солнце-Витязь за невестушкой,Так истаяли чары мои хладные,И нет больше чеканного серебра,Нет более венца хрустального!

Толпа собралась изрядная: на торжественные проводы зимы, возглавляемые ведуньей, съехались и сваты, и кумы – все, кто только смог, из округи. Толпа льнула к повозке плотным кольцом, жадно тянула руки в ожидании расправы. Толпа отвергала, щерилась топорами и вилами. Даже малые братишки Аксиньи, улюлюкая в компании таких же сорванцов, кидались в повозку шишками. И отовсюду в ответ неслось:

– Изломала уж зима свои зубы,Буйны ветры иссякли да сникли,Нет приюта коварной колдунье,Чужестранкой скитайся отныне!Ты возьми от нас то, что ненужное.Забирай на год хвори, напасти.Пусть тепло сердец наших дружноеЖжет и гонит, лишит прежней власти.Прочь пошла!Прочь пошла!Прочь пошла!

Яростный хор голосов неумолимо вонзался в сознание. Вглядываясь в искаженные азартом лица, Аксинья чувствовала, как против воли в ней нарастает безудержный страх. Горло сжалось, из него вырвался лишь сдавленный стон, но никто не придал этому значения, считая частью искусного представления. Стужа должна быть побеждена и изгнана.

Грубые выкрики слились в зловещий вороний грай, небо померкло для Аксиньи, и она сжалась в комочек на помосте, сотрясаясь от макушки до пят. В тот же момент из недр земли поднялся низкий, утробный рокот, отразившись стуком запоров в калитках и ставнях. Заметив, как ходят ходуном ограды и истошно вопят в хлевах перепуганные животные, люди в ужасе отхлынули.

– Чур меня, чур меня! Никак духи гневаются…

Вид оторопевших мужчин и женщин встряхнул Аксинью. Зычно гикнув, она вскочила, заплясала на помосте по-своему, пока праздник не обернулся полным провалом.

– Ой ты, Витязь, солнце красное,Обрати к нам лицо свое ясное:Отогрели тебя смехом смертные,Сыновья да дочери твои верные!Ах как невеста Земля жениха поджидала:Пирогами да лепешками стол ломился,Сверху маслицем поливала,Нам велела гулять-веселиться!

Сердце Аксиньи вновь забилось ровно и уверенно, звонкая песня летела над крышами, вторя трелям скворцов. Видя, что твердь успокоилась, люди воспрянули духом – сперва еще с опаской, однако за околицей и балалайка, и трещотка взяли свое. Радостно шумящая толпа повалила в поле, где собирались на гуляние.

На повороте дороги, где лес подходил ближе всего, Аксинья спрыгнула с повозки. Быстро метнулась в заросли, поднырнув под ветками кустарников. Сердце тревожно стучало, беспорядочные мысли метались, всполошенные догадкой: это ее страх поднял землю на дыбы. Но каким образом? Почему?! Никогда такого прежде не происходило. И все же сродство двух событий было столь явным, что у Аксиньи не получалось отрицать очевидное.

Ноги сами несли ее через сугробы. Здесь, в лесных чертогах, они стояли еще что ни на есть пышные, нетронутые оттепелью. Сама того не замечая, Аксинья забралась довольно далеко. Тишина укутала ее мягким покрывалом, отгородила от людской молвы, позволив ненадолго ощутить себя в безопасности.

– Что же делать?.. – в отчаянии простонала ведунья, все яснее