Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

ночь в день.И вышли навстречу ему сыновья,И сестры их тоже пошли;За свой отчий дом и мирных людей ониобнажили клинки.Под утро вернулась лишь младшая дочь,В крови – но сама невредима,И дряхлая мать, осев в руки слуг:«А где остальные?» – спросила.«Погибли в бою, – отвечает ей дева. —Ратмир, старший брат, отвлекал монстравзгляд —Его голова первой и отлетела.Астрея, сестра, что юркий сокол,С копьем округ морды мелькала,И крепко застряло в глазнице древко,Когда ее когтем пронзало.Изрезал крыло болтами Этон,Но пламя его погубило;Одну лишь меня не заметил дракон,И я ему сердце пронзила».Так молвила дева, колени склоня,В молчании тихом и страшном двора;И молвила ей помрачневшая мать:«Про то, что там было, не дано мне узнать.Не ты ли всегда привечала отца?Не ты ли так страстно желала венца?Что ж, теперь ты вольна этой крепостьюправить,Никто твоей власти не сможет убавить;Но прежде чем ты поднимешь знамена,Иди-ка обратно на поле к дракону.Там, крови напившись, жгучий терен растет,Его три лозы ты сорви наперед.Их вечно носи на руках и челе,Не смея забыть тех, кто сгинул во тьме».

За мрачной легендой последовала песнь о владыке Красного княжества, который доблестно освободил земли от разбоя, сказание о богатыре и его осьминогом коне, а вскоре дошло дело и до плясовых. Народ раздухарился, парни закружили девок, а те смущенно визжали. Взрослые тоже нет-нет да и показывали свою удаль. Какой-нибудь мужик торжественно выходил на середину светлицы, орлиным взглядом окидывал зрителей и вдруг, притопнув, начинал выделывать такие коленца, что только пот со лба летел.

Глядя на пляшущих от души соседей, Аксинья чувствовала себя отторгнутой от общего веселья. Вчерашнее смятение и пришедшая с ним злость отхлынули, оставляя после себя лишь глубокую печаль. Аксинье больше не хотелось желать зла кому-либо из этих людей, которых она сама же столь долгое время вводила в заблуждение. Она лишь гадала, что предпринять. Если бы она могла уехать! Просто уехать: что дальше, Аксинья не очень себе представляла, но возможность начать жизнь заново там, где никто ее не знает, манила сама по себе. Стать опять чистой и безгрешной, иными словами, другой, чтобы больше никогда не терзаться совестью… А ведь в чужих землях она могла бы найти и разгадку своего колдовства.

Наконец над полями взошел тонкий серп луны, озаряя зеленоватые весенние сумерки, и селяне разошлись спать. Почувствовав себя свободной от маски провидицы, Аксинья тихо выскользнула из избы наружу, на свежий и влажный воздух. После недавнего дождя пряно пахло молодой травой, хвоей и сладкой черемухой. Облака, по-прежнему беспокойные, смутными тенями проносились по небу, то и дело заслоняя звезды. Аксинья присела на крыльцо, подперев подбородок руками и уставившись в темноту. В сердце была пустота, впереди – безысходность и тревога.

Пухлые детские ручки вдруг обняли ее со спины, закрывая глаза. Это родной Степка прибежал подшутить над любимой сестрицей. Над ухом раздался громкий детский смех, и, налезая на Аксинью, брат неловко дернул за платок, укрывающий голову, грозя сорвать маскировку. Страх взвился в душе Аксиньи бешеным конем.

– Ты что творишь?! Не трогай меня! – рявкнула она на малыша.

Тот оторопел и, разжав пальцы, шлепнулся на задницу. Глаза мальчугана налились слезами, и, обиженно шмыгнув носом, он исчез в избе. Однако Аксинье было некогда жалеть о несправедливо вырвавшихся словах: озорство Степки доказало, сколь она уязвима. Любая случайность – и ее секрет выйдет наружу. Нужно что-то делать, хоть что-то! Аксинья вскочила, готовая бежать в лес, чтобы вновь отыскать яблоню: пообещав в последний раз сорвать волшебный плод, она действительно ни разу туда не возвращалась за минувшие годы, но теперь готова была рискнуть в надежде, что дух яблони все-таки заговорит с ней.

За спиною хлопнула дверь, на мгновение наполняя ночь задорным хохотом, и Аксинья острым слухом различила неровную походку сказителя.

– Что-то ты, дочка, печалилась весь вечер, как бы я ни старался. Приключилось что? – Старик встал рядом, любуясь вместе с нею на плывущий над облаками месяц. – Пойдем-ка.

Они вместе направились по темной тропке через двор меж хлевов и сараев, а затем через огороды к масляно поблескивающей спине реки. Когда отдалились достаточно, чтобы их не расслышали, Аксинья пробормотала:

– Той беды, что у меня, никто не распутает. Но спасибо за ласку и чуткость твою, дедушка.

Ей было приятно смотреть на его морщинистое лицо. Своего собственного деда она уже безвозвратно забыла, и ей нравилось представлять, что тот выглядел так же, как этот старик, положивший ей на плечо твердую мозолистую ладонь, от которой расходилось согревающее тепло. Оно забиралось под кожу, растапливая сковавший сердце лед, и Аксинья ощутила в полной мере, насколько изголодалась по простому участию.

– Расскажи, вдруг пособить смогу. Я ведь весь свет исходил, многое слыхал.

Замечание имело вес. Аксинья заколебалась.

– А не знаешь ли ты чего-нибудь про волшебную яблоню, чьи плоды никогда не увядают?

– Про яблоню? Хм-м… – гусляр озадачился, хмуря брови. – Да вот разве что…

И он негромко запел про героя, чье имя уже никто не помнит и который родился, чтобы победить властвующее в лесах чудовище, что не позволяло людям рубить деревья, возводить дома и сеять зерно. Герой сумел одолеть демона и сжег его плоть, а то, что осталось, с почестями и проводами похоронил. Да только потом довелось кому-то увидеть в чаще серебряную яблоню с горящими, как маков цвет, плодами. И каждый путник, гнавшийся в чащу за призрачным, то мерцающим на расстоянии вытянутой руки, то удаляющимся деревцем, бесследно пропадал.

Аксинья сглотнула. Частью история сходилась, частью – нет. Яблоня не причинила ей никакого вреда, отпустив домой. И в последний раз казалось, что она вовсе не хотела встречаться с Аксиньей. Как она трепетала, как жалась к елям-стражницам…

– Нет, тут что-то не то, – Аксинья покачала головой. – Моя яблоня не такая.

– Не такая? – переспросил, сощурившись, сказитель. – Послушай, дочка, что бы ты ни встретила в лесу, не верь мороку. Демоны коварны, они обманут и поглотят тебя – этим кончаются все сказки. Даже если поначалу все идет хорошо.

Губы Аксиньи задрожали.

– А если… если уже поздно?

– Поздно?

Как в тумане, непослушными руками Аксинья развязала платок. Призрачное сияние месяца выхватило красивое девичье лицо, обрамленное косами, высокий лоб и прорезавшие его уже на мизинец рожки. В неверном свете ведунья казалась мертвенно-бледной. Желтым, как у совы, сверкнули глаза. Старик отшатнулся.

– Ты знаешь, что со мной? Помоги мне, помоги! – жалобно проскулила Аксинья.

Съежившись, она больше всего напоминала побитую собаку, которая стащила со стола кусок мяса. Отвращение сказителя не оставило надежды на хороший исход.

– Что с тобой?! – в гневе прошептал старик. – Да ты проклята! Чур меня, чур! Не приближайся, Скверна!

– Нет! Я лишь хотела всем помочь! Я не делала ничего плохого! – уже со слезами на глазах воскликнула Аксинья.

Слова гусляра обожгли ее, как пощечина. И тут же взыграло все то, что, казалось, ее душа давным-давно похоронила: