Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

Глава 9

Ведь плата порою жестока

Конечности отяжелели, мешая вздохнуть полной грудью; лоб будто сжало железным обручем. Аксинью медленно заносило речным песком, который она не могла стряхнуть. Некого было позвать на помощь, некому было вспомнить о ней. Одиночество и безмолвие хищными воронами кружили в меркнущей вышине, предвкушая пир…

Захрипев, Аксинья вздрогнула и очнулась в соб-ственной кровати. Еще холодное небо березень-месяца[41] уже зрело, наливалось за окном синевой. Поежившись, Аксинья вылезла из-под одеяла и спустила ступни на медвежью шкуру, укрывающую пол ее комнаты. С усилием поднялась, преодолевая оцепенение. Тяжелое послевкусие кошмара тянулось шлейфом, не желая размыкать объятия.

Ее порой преследовали эти сны: о том, как она идет по прохладному ночному лесу. Над головой не видно ни зги, тусклые созвездия – незнакомые, не из этого мира, совсем не дарят искристого света. Ступни утопают в мокрой траве, ветви вокруг шепчутся, цепляются за волосы, рубаху, пытаясь удержать. Но Аксинья упрямо продирается сквозь чащу, и клочья тумана, повинуясь ее воле, расступаются. Яблоня, шелестящая посеребренной кроной с багрово-алыми плодами, вновь расцветает во мраке. Аксинья протягивает руку и срывает яблоко, с упоением запускает в мякоть зубы. Однако вместо сладости во рту разливается металлический привкус, а по запястьям течет кровь. Густая и горячая, она капает вязкими слезами на траву, растекается безобразными пятнами на сарафане… Пугающее, зловещее зрелище. А затем все оканчивается погребением на дне реки. Несмотря на то что Аксинья просыпалась от этих слишком правдоподобных видений, как после горячечного бреда, за минувшие несколько лет она к ним привыкла и уже не придавала им особого значения.

Умывшись ледяной водой из расписной глиняной чаши, которая стояла на сундуке, Аксинья выглянула в окно. Со второго этажа открывался обзор на просторный двор с коровником, отдельными загонами для овец и коз. Индюки и гуси важно прохаживались по двору, перемешивая с землей талый снег.

С тех пор как слава о чудесных способностях Аксиньи покатилась от села к селу, семья ее не бедствовала. Подношения за советы и пророчества накапливались с избытком, так что в конце концов родители пристроили новые хлева, клети и даже второй этаж, основательно расширив избу. Теперь она возвышалась среди приземистых соседок, точно терем, еще издалека маня путников резной крышей. Мать даже наняла помощницу, которой платила излишками мяса и крупы.

– Милая, встала ты уже? Пора, а то ждать будут, – работница Евдокия тут как тут уже стучала в дверь.

Вздрогнув, Аксинья обвела взглядом заснеженные просторы огородов с соломенно-желтыми проталинами, за которыми узкой прорехой темнела река, и побрела к сундуку с одеждой. На узорчатую исподнюю рубаху лег шерстяной сарафан, выкрашенный отваром особых листьев, которые придавали ему чудесный синий оттенок. Говорили, что такие кустарники росли только в южных странах, во всяком случае, ингредиенты для красильной смеси стоили немало. Теплые сафьяновые сапожки обули девичьи ноги, уберегая от холода, а отороченная лисьим мехом душегрея увенчала торжественный наряд ведуньи.

– Так встала? – не унималась Евдокия.

В крайнем случае она могла бы войти в горницу, но Аксинья приучила всех не беспокоить ее почем зря, дабы «не подвергнуться сглазу духов, когда она творит таинство».

– Косу заплету и спущусь. Ступай!

Окончательно взяв себя в руки, Аксинья села перед зеркалом и, достав гребень, тщательно расчесала достающие теперь до бедер медвяные волосы. К сожалению, они никогда не были такими пышными, как у Феодоры. Зато тело раздалось и пополнело. Из худощавой, угловатой девчонки Аксинья превратилась в ладную девицу, на которую любо было глядеть. Увесистая лента, шитая бисером, заструилась сквозь локоны, оканчиваясь резным накосником Ежены. Приведя себя в порядок, Аксинья повесила на шею мешочек с зерном, который всегда носила с собой для птиц, и спустилась в светлицу, где уже разливался аппетитный запах румяного хлеба.

Мать с Милицей заканчивали накрывать на стол, расставляя сочные рыбники, медовые лепешки, сметану, моченые с брусникой яблоки. Евдокия, должно быть, ушла на двор к скотине. Увидев старшую сестру, Милица коротко кивнула, отворачиваясь к печи, и Аксинья, не проронив ни слова, отозвалась тем же. От равнодушного молчания утро спасли носящиеся по избе с веселым гомоном шестилетний Архипка и еще двое народившихся у Марфы сыновей: Тиша и Степка. Увидев старшую сестру, они с хохотом запрыгали вокруг нее, прячась друг от друга в глубоких складках лазурного сарафана. Аксинья невольно улыбнулась: малыши были единственными, кто не придавал ровным счетом никакого значения ее дару, и их безусловное обожание всегда вызывало у нее умиление.

– Ну-ка, демонята, угомонились! Трапезничать пора, – добродушно прикрикнул на них отец, распахивая дверь. В дом тут же ворвался ни с чем несравнимый аромат мороза и сена, за которым Емельян ездил с утра на гумно. – Доброго утра, дочь моя. Как ты? Хорошо ли спалось этой ночью? – добавил он, отдельно обращаясь к Аксинье.

Та кротко склонила голову.

– Благодарю, тятенька. Вполне.

Ореол почтения, которым она была окружена в деревне и в семье, не отменял того правила, что родители оставались хозяевами ее судьбы. Порой Аксинья угадывала в их глазах страх, будто бы они не знали, как обходиться с грозной ведуньей, в которую превратилась их тихоня дочь. Это двусмысленное положение всегда наполняло Аксинью печалью, словно отделяло от лона семьи. Нередко ей казалось, что она приживальщица, которая по удачному стечению обстоятельств заняла в чужом доме чей-то угол.

После плотного завтрака все от мала до велика засуетились, собираясь на улицу. Пока Евдокия, мать и Милица гонялись за непоседливыми мальчишками, Аксинья выгребла из печи в плошку горячую золу, быстро накинула шубу, пуховый платок и, выйдя на крыльцо, сразу направилась в сторону березовой рощи. Мягко поблескивал схватившийся от ночного заморозка снег, но во влажном воздухе уже угадывалось сладкое дыхание земли. Оно поднималось тонкими струйками к голубеющему небу, в котором с наслаждением купались пестрые скворцы. Их трелям вторила чующая солнечное тепло, уже мечтающая вырваться на волю домашняя скотина.

Встречающиеся по пути люди почтительно кланялись ведунье. Привыкнув находиться в центре внимания, Аксинья отслеживала выражение лица каждого, сразу просчитывая, как повести себя и что сказать, если к ней вдруг обратятся с просьбой. Конечно, сегодня ее вряд ли осмелятся побеспокоить жалобой о нарыве или прокисшем из-за сглаза молоке, но осторожность никогда не помешает. Аксинья ступала быстрым шагом, показывая, что занята и не собирается ни на что отвлекаться перед ответственным моментом. Дорога уходила за околицу, как стрела, являя белоснежную пустоту, и Аксинья не могла отделаться от ощущения, что перед ней раскинулось ее будущее – такое же неприкаянное и одинокое.

Порой она вспоминала свой последний разговор с Еженой и рассуждала, где ошиблась. Может, все-таки был способ