Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

демоном зимы и смерти, в то время как коварная и не ведающая жалости Морана продолжала искать его слабые стороны – и однажды тяжело ранила Хранителя, поместив в его ногу кусочек своей тьмы.

Взревел Хранитель и, чтобы не поддаться порче, запечатал ее вместе с частью своей силы, а леса и поля с тех пор оградил невидимой стеной, сквозь которую Моране было не пробиться. Так оказалась она запертой на северной оконечности земли, где никогда не бывает лета, и бесцельно бродила по ледяным пустошам. И так проходили целые века: поселения людей разрастались, им требовалось все больше места. Люди стремились к новым знаниям, рождались и угасали царства, а былые трагедии тускнели в памяти. О Йоте и Моране забыли, а Хранителя Леса стали бояться, как чудовища, которое не дает вырубать свои владения.

А если есть Чудовище, то однажды родится и Герой, который его повергнет. Сейчас уже никто не помнит его имени, но в тот день, наполненный запахом гари и каленого железа, люди славили богатыря, который освободил для них бескрайние лесные просторы. Когда голова Хранителя оказалась отсечена мечом, с его шеи соскользнул амулет. Герой забрал его в качестве трофея, а тело Хранителя Леса разрубил на части и сжег. Уцелело лишь несколько мелких косточек, да и те перемешались с углями, а прах чудовища с холма развеяли…

Скорбно вздохнув, Плакальщица помолчала, прежде чем сумрачно добавить:

– Однако что-то подсказывает мне, что какая-то часть Йота все еще жива, все еще не может он найти себе покоя. Тяжелое Йот выбрал себе бремя, ох тяжелое! Висеть между жизнью и смертью, слепым и немым, вечной мукой искупая черный выбор сестры… И никто не прольет о нем прощальных слез, кроме меня.

– И что же произошло дальше? Ведь это еще не конец? – поторопил Плакальщицу Иван, хоть его и тронул печальный сказ.

Ему было жаль и Йота, и ту, настоящую, Морану, которая так неосторожно погубила свою душу. Наверняка когда-то она была такой же веселой девчушкой, как и Марьянка. «Пожалуйста, подожди еще чуть-чуть… я уже иду!» – с тоской воззвал к сестре Иван.

– А вот продолжение ты у спутницы своей спроси. Она лучше расскажет, – сухо хмыкнула Плакальщица.

Аксинья враз побледнела и сжалась, точно перед ударом. Невыносимые стыд и боль исказили ее лицо, отразились безмолвным стоном в глазах.

– Не надо, – быстро сказал Иван, отгораживая собой проводницу. – Ты лучше ответь, как Снегурушку одолеть, да и дело с концом.

– А Аксинья-то тебе полюбилась, что ли? – насмешливо проскрипела Плакальщица. – Только доля-то у нее больно горькая. Сама себе ее начертала, сама теперь расхлебывать должна. Смотри, Иван, не гонись за тем, что не писано на роду. Из разных вы времен и…

– Хватит ее прошлым попрекать! – рявкнул Иван, сжимая кулаки. Он устал терпеть и во сне, и наяву, как все помыкают Аксиньей. – Разве мало четырехсот лет для раскаяния?! Да и не виновата она ни в чем, что свершилось.

– Ишь, защитник… – с досадой проскрипела Плакальщица. – Ты сперва в свой мир вернись-то. Жив хоть кто из твоей деревни еще?

– Как будто держатся. – Иван неуверенно достал из-за пазухи заветную прядь, и та рассыпалась на его ладони золотистым руном.

Пара волосков, правда, снова потускнела.

– Так вот они по одному и… – начал было Иван, как вдруг осекся: липкая черная гниль вдруг зашипела и поползла от одного волоса к другому, на глазах пожирая локон.

Плакальщица горестно застенала, закрывая лицо руками, и крупные слезы побежали по костлявому подбородку. Заметалась по избе, хлопая крыльями, Желя.

– Скорее! – встрепенувшись, закричала Аксинья. – Что-то случилось, и Снегурушка перестала сдерживаться! Скорее, пока еще кто-то тебя помнит!

Волоски на глазах рассыпа́лись в черную пыль, и та развеивалась в воздухе. Не считая, сколько осталось, Иван схватил Аксинью за руку и ринулся в сени. С размаху толкнул плечом дверь. Яркая белизна ослепила, заставив голову закружиться, тело отяжелело. По щекам и лбу хлестнула стужа, перехватывая дыхание, и Иван, не удержавшись, рухнул в сугроб. Тут же от неожиданности хлебнул шершавое ледяное крошево вперемешку с иголками и чешуйками шишек, отчего противно заныли зубы. Кашляя и отплевываясь, он забарахтался в глубоком снегу, который норовил насыпаться в уши, нос и за шиворот, а когда выпростался, увидел над головой, в обрамлении голых черных ветвей, знакомое тусклое небо. И сразу стало очень тихо. Смолкли вопли Плакальщицы, только где-то неподалеку деловито стучал дятел.

– Успели? – прошептал Иван.

– Кажется, да, – потрясенно пробормотала Аксинья. – Чуешь, как жажда гложет? Такое бывает только в мире живых. И снег… О чудо, снег! Всамделишный!

И правда: таких голода и жажды Иван не испытывал еще никогда. Будто сутки ни маковой росинки в рот не попадало. И одежда на нем была вся прежняя, словно и не терял он ничего. А вот Аксинья осталась в сарафане и уже начинала дрожать. Однако угроза окоченеть насмерть ее, казалось, совсем не заботила: вместо того чтобы вскочить и отряхнуться, она в неверии ощупывала покрасневшими руками деревья, землю, а затем и саму себя.

Сев, Иван раскрыл ладонь, которой все еще сжимал тряпицу, и с нее ссыпалась последняя горстка праха.

– Как же так? – прохрипел он растерянно. Горло все еще кололо от снега, а может быть, это подступили слезы. – А Марьянка?.. А Пантелей и старики Лемеховы? Не могла же она всех… сразу…

Но что-то подсказывало, что могла и час этот настал, а он, Иван, вернулся слишком поздно. Спешил, спешил – а ничего не вышло. И от этого разливалась по жилам черная, испепеляющая ярость. Может быть, потом он будет выть, как Плакальщица. Может быть, потом захочется умереть, когда не останется ни деревни, ни семьи, ни рода – ничего, что связывает его с этим миром. Ведь, в сущности, все горести и радости Ивана были сосредоточены в родном краю, в который когда-то пришли его прадеды. В котором собирался однажды нянчить внуков и сам Иван. Как и братья, и Марьянка, и Верба. Каждый из них старался сделать что-то хорошее, чтобы всем жилось ладно и дружно. Деревня была словно продолжением его самого. И если из груди вырвали горячее, истекающее кровью сердце, как превозмочь образовавшуюся пустоту?.. Но все это будет потом. А сейчас – сейчас все мысли Ивана заполнила Снегурушка, чей бездыханный труп он мысленно сжимал в руках.

Зато рядом вдруг заголосила и упала ему в ноги Аксинья.

– Прости меня, Иванушка! Это все я… Это все из-за меня, окаянной! – она обливалась слезами, и горе ее было столь искренне, что Иван даже поразился, как можно так страдать из-за незнакомых людей. Аксинья продолжала, подвывая: – Если бы я не ела те яблоки, если бы знала, что в яблоне последняя воля Йота теплится и преграждает Моране путь незримым щитом… Не отпирайся, ты видел мое прошлое, – заметила она и сдавленно призналась: – Как и я твое.