Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

золото да веет морозом серебро вокруг. И смотрит на меня уховертка с собаку величиной. Рога свои наставила. «Ты, – говорит, – волшебные яйца украл, потому и попал в подземное царство. А я страж местный. Коли хочешь подобру-поздорову выбраться, придется тебе три испытания пройти!» Ну я, конечно, шапку набекрень – где наша не пропадала! «Давай свои три испытания», – говорю.

Брякнул так – и чувствую, за пазухой что-то шевелится. А это от моего тепла уже созрели и вылупились птенцы. Голоднючие, точно волки. Закричали, завертели шеями, а как увидели уховертку, так и сожрали ее с потрохами. Даже рожек не осталось. И как только не лопнули! Ну, думаю, драгоценностей я лишился, с недругом расправился – пора и домой выбираться живу-здорову. Пошел по подземелью, а там хлев стоит, а в нем кони тонконогие да шелкогривые. Глаза у них яхонтовые, копыта – чистый агат, и при каждом шаге будто колокольчики разливаются. Ну спрятался я в лошадиный хвост и сижу, жду.

– В хвост?!

– Подожди, уж скоро конец сказочке-то. Долго ли, коротко ли, явился пастух и начал ворота отпирать, приговаривая: «Ох вы мои лошадушки, застоялись, заскучали одинешеньки! В подземелье-то солнышко не светит, травка-то не растет. Сейчас я вас в верхний мир пастись выпущу». Свистнул – и рванули кони резвые, только держись. Один мой хромает. Пастух его и спрашивает:

«Что это ты, друг мой, тащишься? Али не холю, не лелею тебя?»

«Холишь и лелеешь, хозяин, да только ноги мои подгибаются, не пускает их земля холодная».

Остановил пастух табун, стал щупать коня со всех сторон, а я юрк – и в гриву к кобыле переметнулся. Не нашел пастух напастей, снова погнал табун. Плетется на этот раз клячей моя кобыла.

«Что это ты, кума моя, тащишься? Али не холю, не лелею тебя?»

«Холишь и лелеешь, хозяин, да только шея моя к земле клонится, мочи поднять нету».

Ну, думаю – пропаду! Найдет он меня рано или поздно. Оглянулся – а уж и бежать некуда, только один жеребенок передо мной прыгает. Ну я и скользнул к нему в ноздрю. Осмотрел пастух кобылу, не нашел порчи, в затылке почесал и вновь погнал табун. А жеребенок-то легкий, прыгучий, ему все нипочем. Вывез он меня наружу, а там я и деру дал.

– Да что… что ты такое мелешь-то! – Аксинья уже покатывалась со смеху. – Вот выдумщик!

Засмеялся и Иван, от души потешаясь над своей сказочкой. Ему было приятно развеселить Аксинью: сама она улыбалась редко, будто бы постоянно одергивала себя или, наоборот, что-то не давало ей покоя. Однако порой, когда Аксинья забывалась, звонкий смех преображал ее, и тогда в расцветающей на губах улыбке проступало что-то до умиления беззащитное, по-детски застенчивое, отчего у Ивана щемило сердце. Вот и сейчас ему захотелось протянуть ладонь, коснуться теплой щеки и отчетливее разглядеть украшающие ее веснушки, эти маленькие рыжие солнышки. Словно почуяв его настроение, Аксинья насторожилась. Сощурилась, придирчиво окидывая взглядом, и тихо промолвила:

– Кажется, мы прибыли.

Со спины пахнуло холодом и сырой землей. Подскочив, Иван увидел возникшую из ниоткуда посреди безбрежной воды избушку Плакальщицы. Несмотря на чистый озерный воздух, она была все так же овеяна клоками зеленоватого тумана, и розовые лучи рассвета не скользили по крыше, проходя призрачный силуэт сруба насквозь. Дверь бесшумно отворилась, и пожилая женщина без имени и возраста, роняя слезы, кивнула путникам, будто бы и не минуло нескольких дней.

– Что ж, коли сумели путь пройти, можно и разговор продолжить.

Она сделала шаг вглубь сеней, приглашая Ивана и Аксинью войти. Волны плескались у самого порога, облизывая трухлявое дерево, но не смея проникнуть внутрь. Последний раз окинув взглядом полюбившийся пейзаж, Иван нырнул в сумрачный зев, в котором играли отблески огня. Тьма обступила, а потом рассеялась, приобретая очертания сероватых бревен, земляного пола и запыленной, затянутой паутиной избы. Пригревшись на печи, дремала, сунув голову под крыло, Желя.

– Времени медлить нет, – возвестила Плакальщица, сложив руки на груди. – Чтобы победить Снегурушку, надобно вам ведать, кто она и откуда взялась.

– Так, значит, ты с самого начала знала что-то еще? – вскинулся Иван.

– К чему вести разговоры с тем, кому, быть может, надлежит сгинуть? – равнодушно проскрипела женщина. – Я, знаешь ли, существую тут не для того, чтобы каждому проходимцу сказки рассказывать.

– Хорошо, я выполнил твое условие! Настал твой черед отвечать, – жестко отрезал Иван. – Существует ли на самом деле Бездна? Как связаны духи и люди? Мне не нужна тайна смерти, но я хочу знать, как устроен мир. На это-то я имею право?

Хриплый, каркающий смех сотряс иссохшее тело Плакальщицы. Заостренные тени заплясали по ее исказившемуся лицу, придавая хищный оттенок, огонь в печи вспыхнул и загудел сильнее.

– И дым, и дом мой – все это обман, сотканный из твоих грез, – старуха будто бы стонала. Она простерла полусогнутые руки к низкому потолку, запрокинув голову, и беспрестанные слезы потекли по вискам, смачивая растрепавшиеся седые волосы. – Куда уходят души, я не знаю. И кто создал этот мир – тем более. Я Плакальщица. Я отдаю последнюю дать уважения мертвым. Таково мое предназначение. Когда-то, очень давно, кто-то, а может быть, даже я сама, страстно желал, чтобы ни один умерший не остался неоплаканным, в каких бы диких краях он ни сгинул. Так появилась я. И теперь я вынуждена лицезреть каждую ужасную кончину, каждую кровавую распрю, желаю того или нет. И плакать, плакать, плакать… помня их всех без числа. Разумеешь, мальчик, о чем я?

Печной огонь отразился в ее зрачках зловещим отблеском, напомнив о темно-вишневых глазах Снегурушки.

Иван отпрянул. По позвоночнику побежали мурашки от настигающего прозрения. Забавно: вроде бы и не дурак, а пока носом не ткнули, так и не догадывался, что Плакальщица тоже всего лишь осколок чьей-то искаженной души. Ладонь сама собой легла на костяной кинжал, хотя Иван не был уверен, что против таких чудовищ, как Снегурушка, ритуальное оружие способно помочь.

– Не бойся меня, проклятия бывают разными, – успокаиваясь, пояснила Плакальщица. – Одни из них опасны для окружающих. Другие делают заложниками нас самих. Впрочем… – она горестно покачала головой. – Речь не обо мне. Слушайте же, как было дело…

СКАЗ О МОРАНЕ И ЙОТЕ

Эта история произошла в столь ветхие времена, что о них уже никто не помнит. Во времена, когда на земле еще не было гордых князей, а каждый холм или поле принадлежали племенам, во главе которых стояли воинственные вожди. Во времена, когда колдовство было неотделимо от песни души и сил природы. Во времена, когда желаемое получали не по закону, а силой. Тогда в одном забытом роду появилось двое детей – брат и сестра. Девочку звали Мораной, а мальчика – Йотом.

У обоих рано проснулся талант к шаманизму, но особенно даровита, как говорили ведуны, была Морана. Только вот опасное искусство нисколько ее не привлекало. В отличие от брата, который решил посвятить