Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат

чувствуя, как сердце наливается нежной грустью. Иван жалел, что ни с кем как следует не простился, не сказал напоследок доброго слова, не попросил прощения за старые обиды. Как будто жил всю жизнь с этими людьми бок о бок и только сейчас понял, насколько они ему дороги со всеми своими причудами. Какой ладной и дружной была их жизнь, несмотря на суровость севера! Даже если они с Аксиньей поспеют вовремя и одолеют Снегурушку, в прежнюю колею уже ничего не вернется… Погибли Клим и Агафья, вот и еще чью-то жизнь загубил не знающий жалости демон… А все-таки пройдут годы, народятся новые ребятишки, и время утишит потаенную скорбь. Круг замкнется, восстанавливая гармонию. Неумолимая цикличность времени уравняет горе и радость, рождение и смерть. И это правильно.

Аксинья слушала, кивала и иногда довольно восклицала:

– О, у нас тоже по осени лепешки выпекают завернутыми в капустные листы! Достаешь горячие – а на них такой красивый узор в сеточку…

Или:

– Нет, а я любила, знаешь, как? Растолочь в молоке картошку, туда еще сметанки и полить этим пирог. Мы это налитушками называли. Эх, сейчас бы такой скушать!..

Как-то незаметно они улеглись рука об руку, и было что-то волшебное в этой искренней беседе, когда так легко открывать друг другу мысли без утайки. Вверху проплывали звезды, роняя призрачный серебристый свет. Когда же Иван наконец дошел до жрецов и храмов, Аксинья мечтательно улыбнулась.

– Песня сердца… красивое поверье. Действительно, ваши сказания гораздо добрее, чем те, что бытовали в мои времена. Я рада вернуться в такой мир.

– Так уж и добрее, – фыркнул Иван. – А то, что стражи Дозора преследуют ведунов? Быть может, если бы у нас были сильные чародеи, ничего подобного бы не произошло. И Снегурушку быстро бы остановили. А теперь никто ничего не знает. Ведь приди демон в обычный город – как будут защищаться?

– Быть может, и никакой Скверны тоже нет, – тихо произнесла Аксинья. – Я столько прожила и столько увидела, что успела усомниться во всем, что прежде знала. Конечно, существует нечто выше нашего понимания. И жрецы, и ведуны объясняют эту силу по-своему. Но, возможно, однажды наступит время, когда мы разгадаем ее истинную суть и научимся пользоваться ею для собственного же блага.

Иван согласно кивнул. Ему тоже в глубине души казалось, что и в древних поверьях предков, и в религии Близнецов-Создателей крупицы истины разбросаны, как зерна в поле. Вот если бы можно было соединить их, отбросив вражду и предрассудки с обеих сторон, не получилось бы тогда нечто лучшее, прекрасное? Ведь справляют же до сих пор в деревне самые важные события – свадьбы, похороны, проводы осени и встречу весны – так, как это делалось во времена Аксиньи. Просто не придают им уже прежнего значения или подстраивают под нынешние легенды.

– Так кто ты все-таки, божество или человек? – не выдержав, спросил он.

– А кто его теперь разберет, – прошептала Аксинья, задумчиво провожая взглядом очередную рассыпающуюся изумрудными искрами комету. – Я и сама не знаю…

Отсветы бледного звездного мерцания складывались на ее лице в пляшущие тени прошлого, значение которого Иван не мог разобрать, а в глубине серых глаз притаилась печаль.

– Но воспоминания о человеческой жизни по-прежнему живы во мне и жгут, жгут ежедневно. Поэтому нет и не будет мне покоя. Понимаешь, Иван?

Иван не понимал. Он вспомнил ласковую улыбку матушки, которая негромко напевала, прядя кудель, собственный веселый гомон с сестрой, когда он мастерил для нее куклу, и густой, уверенный голос отца, от которого всегда веяло покоем и надежностью, с кем бы он ни разговаривал, – и провалился в сон.

Глава 7

Мы выйдем другие – не дети

Глухая-глухая ночь смотрела на запорошенную снегом землю пустыми глазницами. Ни огонька, ни месяца не разгоняло ее студеного ужаса. Только неприветливые колючие звездочки перемигивались, чертя пути-дороги странникам. Тени сгущались, тянулись к селению, будто кривые пальцы старухи. Знали, что Солнце-Витязь, чье горячее сердце согревало все живое, умер, коварно напоенный ядом мертвой воды. Уронил огненную палицу и боле не защитит детей своих малых, которые теперь жалостливо прильнули к окаменелой груди Матери-Земли. И потому подбирались темные силы к людям, желая завладеть их душами в самую страшную и колдовскую ночь, когда любая судьба могла обратиться вспять, прежде чем цикл времени будет запечатан на еще один год – Ночь лютого Мрака.

Но вот в дальней избе хлопнула дверь, и из нее с гамом и хохотом вывалилась гурьба девиц и парней. Наряды их были дики: поверх тулупов накинуты вымазанные в саже и вывалянные в соломе рубища, у многих пришиты к шапкам козлиные рога, а кто-то даже нацепил оскаленную медвежью шкуру! Да и вели они себя не как люди: визжали, тревожили ночь несуразным грохотом трещоток и бубнов. Тени боязливо попятились, сбитые с толку появлением этих неведомых им чудовищ. А сборище с глумливым улюлюканьем, в свете зловещих огней факелов, будто хищно зыркающие зенками вурдалаки, двинулось от дома к дому, завывая на разные лады:

– Эй, хозяин, выходи, сладкой бражкой одари! Пусть хозяюшка твоя нам зажарит порося;Коли нет у тебя лакомств, дай в меду моченыхяблок!Если ж скуп ты на подарки, урожай твой будетжалким:Все померзнет, погниет, будет голод целый год!

Дверь избы немедленно распахнулась, и на ее пороге возник глава семьи, горестно качая головою. Всплескивая руками, он запричитал:

– Ой, хозяюшка, пришла беда на наш порог! Восстали духи темные из Скверного леса, разгулялись по двору, откупа просят. Есть ли у тебя угощенье по чину, чтоб умилостивить мертвецов да нечисть?

– Есть, батюшка, есть! – отозвалась жена и с поклоном вынесла на мороз угощение: рассыпчатые пряники, сушеные яблоки и сливы, крепкую медовуху и ломти вяленого мяса. Объявила радостно: – Угощайтесь, гости лохматые, демоны рогатые! Вдоволь лопайте, нас не трогайте!

Толпа навалилась, грозно свистя и гикая. Бряцали бубны, пронзительно заливалась губная гармонь, разрезая полотно ночи. Глаза молодежи ликующе блестели, их задорный смех бросал вызов самой смерти, и та бледнела, теряла силы под его живительным натиском. Один за другим ряженые выхватывали подарки, совали в карманы или прямо в рот, пока поднос порядочно не опустел. Хозяин и его жена торжественно поклонились непрошеным гостям, а те запели сызнова:

– Эй, хозяин, здравен будь!Вдаль бежит земной твой путь!Ты уважил нас изрядно,Все в хозяйстве будет ладно!Щедр выйдет урожай —Только спину разгибай!

Хором, отступая со двора, ряженые продолжали чеканить:

– Сколько по весне ручейков, столькоуродится бычков;Сколько у трав метелочек, столько у вастелушек;Сколько росинок на лугу, столько овец в хлеву;Сколько на березке листочков, столькобегает по двору квочек.

Кто посмекалистей – рифмовал, а другие желали невпопад, но зато от души:

Сколько в вашем очаге искр, столько на гумнеснопов;Сколько в дожде капель, столько крынокмолока в день коровка дает;Сколько в небе звезд, столько благостии всякого богатства![24]

Вился обрядовый напев от избы к избе, и зло,